А дальше пошли новые странности: доктор подошел вплотную к койке и вместо прослушивания, простукивания или каких-то других ожидаемых с его стороны действий, стал водить ладонями над моим (ну, видимо, все же моим!) тщедушным тельцем. Пару раз мне показалось, что от его рук мелькнули неясные отблески, но, наверное, это были солнечные блики от окна. Или нет?
— Тело почти в норме. Осталось выяснить, что с разумом, — вынес он через долгую минуту вердикт, и, оставив руку на моей макушке, начал допрос, — Дважды два?
— Четыре… а что, есть другие мнения?
— Не сбивай. Как тебя зовут?
— Не знаю, — решил не перебирать варианты, кося под амнезию.
— Фамилия?
Если с именем имелась хотя бы подсказка в виде первой буквы, то с фамилией — полный облом. И к лучшему: пока думал, истекло время ответа.
— Так, понятно. Жи-ши?
— Пишется через «и»! — автоматом отскочило от зубов.
— Как зовут твою мать?
— Варвара Трофимовна?..
— Отца?
«Упс…»
— Вторую мать?
«А их, что, две?.. Как это вообще возможно?»
— Сестер?
«Итицкая сила! У меня еще и сестры есть⁈»
— Синус ноля?
— Ноль, — надежно похороненное, ни разу не пригодившееся после универа знание настолько четко всплыло в уме, что ответ опять вырвался бездумно.
— Красный-желтый-…?
— Зеленый.
Допрос продолжился в подобном духе еще с десяток минут, вопросы из школьной программы и логические цепочки перемежались вопросами о моей семье. Ладонь доктора наверняка не просто так касалась головы, потому что, если синусоиду и ее пики я теоретически еще мог вспомнить, то с чем едят производные и интегралы, и уж тем более, как решаются квадратные уравнения, — это я давно и уверенно забыл. А так даже что-то из биологии кроме инфузории-туфельки и сакраментального параграфа «Размножение людей» ответил. Чудеса!
— Позовите мать ребенка! — приказал врач своим сопровождающим, покончив с опросом. Одна из зашедших с доктором дамочек рванула за «мамой», пока я озирался в поисках упомянутого дитятка. Понимание, что ребенком назвали меня, пришло не сразу.
Теперь, когда все внимание перестало уходить на викторину, появилась возможность заметить, что все пять красавиц восхищенно, да что там говорить — вожделенно, как кошки на сметану, облизывались на доктора. Слегонца подивился степени ничем не обоснованной популярности у слабого пола: назвать лечащего врача красавцем не поворачивался язык — среднего роста крепкий пузатый мужик с короткими толстыми пальцами-сосисками и заметной плешью среди полуседой неаккуратной шевелюры.
«Завидую, что ли?»
Но если на свою свиту доктор взирал вполне благосклонно, то к «матери» он обратился со скрываемым, но все же различимым презрением: