Иногда, совсем редко, и обычно очень далеко, слышалось тарахтение плохо отстроенного двигателя внутреннего сгорания, и где-то на границе зрения мелькал смешной грузовичок, крайне похожий на те, что рисует детишки лет в пять — с огромной кабиной, маленьким кузовом и колесами, будто их взяли от кареты. Совершенно не чета дорогим премиальным авто, которые я видел до этого, да оно и понятно — у него и задачи другие. Не удивлюсь, если окажется, что ему уже полсотни лет, и еще столько же он планирует прожить, облегчая жизнь своим хозяевам.
А вот что меня действительно удивило — так это трамвай. Я даже не обратил внимания сперва на рельсы, утопленные заподлицо с брусчаткой, поэтому, когда мимо меня, запряженный четверкой неторопливых лошадей, проехал деревянный вагончик, набитый людьми так, что они практически из окон вываливались, это был прямо сюрприз! А он еще и звенел на ходу, распугивая неторопливых прохожих, что вышагивали прямо по дороге, ведь никакого разделения на тротуар и проезжую часть тут не было, как и знаков, и, конечно же, светофоров. Да тут, надо думать, и правил дорожного движения пока еще не выдумали никаких — все споры решаются кнутом. Без пряников. В пользу того, у кого кнут, конечно же.
Ну и пахло все это, конечно же, соответственно. Слегка — лошадьми, слегка — горячей окалиной, слегка — дешевым табаком… И очень, очень сильно — сгоревшими бензином и маслом, но это как раз не странно. Даже наоборот — это самый что ни на есть подходящий запах для Вентры, по крайней мере, для этого места. Для этого квартала, в котором постоянно кипит работа, в котором куется процветание Вентры и варится ее торговая независимость.
Запомнив особые приметы переулка, в который мне еще предстояло вернуться (здание с выбитым кирпичом на углу, точно на уровне моей головы и указатель с названиями улиц — «улица кожевников», «улица Люнэ», «проспект Гюстава»), я неторопливо двинулся вперед, внимательно осматривая окружение.
Несмотря на медленно подкрадывающуюся ночь, Вентра жила полной жизнью. Улицы не были заполнены и наполовину, и, сколько я ни присматривался, но увидеть, чтобы кто-то выходил из дверей мастерской с довольной, от того, что смена закончилась, улыбкой — почти не удавалось! А если кто-то и выходил, то лишь после того, как в ту же дверь кто-то другой заходил, явно меняя своего сменщика! Да они тут что, круглыми сутками трудятся?
Впрочем, а чему я удивляюсь?
Пять минут — и я дошел до первого перекрестка, на котором пришлось остановиться и пропустить целую колонну. Пятеро мальчишек в одинаковых кожаных фартуках, таких длинных, что хлопали по коленям, тащили доски длиннее их самих — сразу по две, положив на плечи и балансируя на ходу. Вел их долговязый подросток лет девятнадцати на вид, тоже с грузом — двумя мятыми ведрами, доверху наполненным гвоздями. Он распугивал прохожих перед собой такими громкими воплями, что некоторые, вздрогнув, натурально отскакивали с пути, но даже слова плохого не сказали работничкам. Даже наоборот — улыбались им вслед, как только процессия проходила мимо.