Я говорил просто, отбрасывая сложные объяснения химических процессов и излагая суть.
— Для этих целей нужны пороха другого типа — баллиститные, на основе нитроглицерина. Они мощнее и дают более стабильное горение. Нарком боеприпасов постоянно настаивает на необходимости их производства. Однако и здесь мы упираемся в сырьевую проблему. Для производства нитроглицерина нужен глицерин, который, в свою очередь, получают из животных жиров. Снова пищевое сырье. Но даже это не главная беда. Баллиститные пороха вызывают быстрый «разгар» стволов орудий. Чтобы этого избежать, в них вводят специальный стабилизатор. Это вещество называется «централит». И этот централит, товарищи, мы закупали… в Германии. Теперь этот источник для нас закрыт.
В зале снова воцарилась мертвая тишина. Я видел, как напряглись Ворошилов и Орджоникидзе, в чьем ведении находилась пороховая промышленность.
— Немцы, товарищи, — продолжил я — столкнулись с этой проблемой еще в Первую мировую. Тогда блокада заставила их ученых искать замену пищевому сырью. И они ее нашли, разработав гениальный по своей простоте аналог — так называемый дигликолевый порох. Его основу, дигликоль, получают из неорганического сырья отходов — из угля, из доменного газа — то есть из того, чего у нас в стране неограниченное количество! Это полностью синтетический, дешевый и стабильный порох, который решает все наши проблемы. Он позволяет производить его в любых количествах, не оглядываясь на урожай и не отбирая еду у народа. И он идеально подходит для минометов и будущих систем залпового огня. Уверен, что именно дигликолевые пороха станут основой мощи германской артиллерии в грядущей войне. Их технологию можно было купить. Уверен, за хорошие деньги они бы ее продали. Но почему-то мы этого не сделали. А теперь… теперь, боюсь, уже поздно.
Я закончил и сел. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за окном гудит ветер.
Сталин не смотрел на меня. Он медленно перевел взгляд на Ворошилова, потом на Орджоникидзе. В его глазах не было гнева. Было нечто худшее — холодное, беспощадное недоумение. Он не спрашивал «кто виноват?». Сам факт упущенной стратегической возможности был приговором.
Затем он снова обвел взглядом побледневшие лица наркомов.
— Значит, мы будэм ваевать, отбирая хлеб у крестьян и жир у рабочих? А когда враг будэт у стэн Масквы, мы скажем, что у нас кончился цэнтралит из Гэрмании?
Сталин, до этого стоявший у стола, возобновил свое медленное хождение по кабинету. Он не повышал голоса, не менялся в лице. Его гнев был иного рода — он проявлялся в абсолютной тишине, в том, как он нарочито медленно раскуривал трубку, выпуская облака дыма, и в тяжелом, сверлящем взгляде, который он, казалось, ввинчивал в собеседника.