Слово «завещание» упало в пространство между нами, и я увидел, как оно сработало. Мгновенно. Безотказно. Как ключ, повёрнутый в замке.
Глаза Реджинальда вспыхнули. Чем-то жёстким, деловым, хищным. Завещание пэра Англии — это не медицинский, а стратегический вопрос, и Реджинальд это понимал лучше, чем кто бы то ни было.
Его рука отдёрнулась от простыни.
— Почему вы не сообщили мне сразу⁈ — рявкнул он, и впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его лице что-то, помимо ледяного спокойствия: раздражение. Настоящее, раздражение подчинённым, который не выполнил протокол немедленного оповещения. — Вы понимаете, какое значение…
Он не договорил.
Развернулся на каблуках резко, по-военному, и стремительно пошёл в сторону реанимационного блока. На ходу, не оборачиваясь, он бросил охране:
— Пропустите их. Не задерживайте.
Охранник убрал руку со сканера. Второй отступил, освобождая проход. Зелёная руна-индикатор перестала мигать и погасла.
Мы прошли мимо поста.
Я не ускорил шаг. Продолжал сжимать мешок Амбу — и толкать каталку. Шаг, шаг, шаг. Поворот. Ещё поворот. Двойные двери грузового лифта — серые, исцарапанные, с облупившейся краской и табличкой «Служебный. Только для персонала».
Артур приложил бейдж к считывателю. Двери разъехались с натужным гулом.
Мы вкатили каталку в лифт. Ордынская зашла последней и нажала кнопку минус первого этажа. Двери закрылись.
И только тогда, когда стальные створки сомкнулись, отсекая нас от галереи, от поста охраны, от камер и стражи, я стянул маску и вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Ладонь была мокрой.
Артур прислонился к стенке лифта и медленно сполз на пол. Второй раз за сегодня. Ноги отказали, и он сидел на полу запрокинув голову к потолку и хватая воздух ртом. Его руки тряслись.
Ордынская стояла у каталки, держась за перила, и смотрела в стену невидящим взглядом. Потом медленно, аккуратно поставила штатив капельницы в паз-фиксатор и закрыла глаза.
Секунду она стояла так неподвижно, с закрытыми глазами, а потом открыла их и снова стала собой: спокойной, сосредоточенной, готовой к работе.
— «Завещание», — хмыкнул Бартоломью, возникая рядом с каталкой, и его бульдожья морда выражала нечто среднее между осуждением и невольным восхищением. — А юноша не безнадёжен. Какая наглость. Какая бесстыдная, великолепная наглость. Впрочем, я не удивлён. Среди воспитанников Кембриджа всегда попадались одарённые лжецы.
— Двуногий, — сказал Фырк, и голос его был тихим и серьёзным. — Давай больше так не делать. У меня сердце маленькое. Оно столько не выдержит.