«Тебя, змеёныш, посмеешь ещё раз жечь кошку или собаку живьём, я заставлю съесть несчастное животное целиком, вместе с шерстью. Никогда не думал, что из моего первенца, как из гнилого яблока под сапогом, вытечет гнуснопахнущее нутро. Клянусь Небесным Отцом, я вас разделю, моего сына и того мерзавчика, который сидит в тебе с самого твоего рождения! Мечом или голыми руками, секирой или кинжалом, но я вырежу из тебя подлеца, и вы двое больше никогда не сойдётесь! Никогда! Пусть напоминанием о моих словах станет тебе ухо. О-о-о, к утру оно славно распухнет!»
— Завтра выступаем.
— Выступаем? Куда?
— Расскажу в дороге. И не трясись. Лекарь дает мне не меньше двух лун. Я и сам так чувствую.
Чарзар несколько мгновений ковырял взглядом плитчатый пол, затем кивнул и направился к дверям, но у самого порога замедлился и остановился.
— Отец, один вопрос. Если времени ещё много, отчего ты так срочно прервал мою охоту? Удачную охоту? — первый дерабиз мрачно улыбнулся.
Зимограсс вернул сыну усмешку, только вышла она острой, как меч и студёной, как мир без солнца.
— Привыкай душить развлечения на середине. Из этого теперь и будет состоять твоя жизнь…
— Люди готовы, лошади оседланы. Выступаем?
— Ещё одно дело. Пойдём со мной.
Зимограсс в походном облачении ярко-синего цвета коротко кивнул сыну и первым вышел из оружейной, стены которой от пола до высокого потолка разметили клинки, боевые топоры и прочее оружие, сведённое в пары и перекрещенное. Переход с резным арочным сводом высотой в два человеческих роста выложенный белоснежной глазурной плиткой и расписанный причудливым красно-синим узором, бросался в глаза отражёнными огнями, украденными у светочей в пурпурных стенных розетках.
— Когда свадебные торжества отгремели и я, тогда молодой дерабанн, по обычаю повёл твою мать по дворцу, ну ты знаешь — оружейная, сокровищница, готовильня — именно здесь, в этом переходе она достаточно осмелела, приподняла свадебное покрывало и впервые подала голос, — Зимограсс нарисовал улыбку в усах и бороде, глядя куда-то в бездонное зазеркалье глянцевых пятигранников.
— Что сказала?
— Три дня она молчала, не поднимала головы под свадебной бакедрой, а тут, в этом переходе у неё прорезался голос. Сказала, что даже эта межзальная штольня — так она назвала этот красивейший переход из оружейной в усыпальницу — более приятен глазу, чем мой нос, — дерабанн хитро покосился на сына, — и, наверное, я уже никогда не пойму, почему мой хищный нос казался ей отвратительным, а твой носик с божественной горбинкой, она целовала по сто раз на дню, хотя не сойти мне с этого места, разницы я не вижу.