Я успокаивал, как мог. Можно было, конечно, снизить эмпатию, но почему-то не хотелось, очень она мне понравилась.
Зоя ушла не оглядываясь, я следил за её ладной фигуркой пока она не скрылась за спинами отъезжающих и встречающих. Немного горько было на душе, но что ж делать.
Объявили отправление. Я забрался в тамбур.
Народ суетился.
Воздух, казалось, искрил от чувств снующих по перрону людей, от криков, мелькающих чемоданов, узлов, ящиков, тележек носильщиков, прощаний, сдержанных и несдержанных слез…
Вагон дрогнул и плавно сдвинулся с места — незаметно, словно в дреме, покатил, ускоряясь.
Прощай Обнорск! С тобой мне было хорошо. Хотя здесь меня чуть не убили, но больше вспоминалось хорошее. Такой беззаботной жизни у тебя, Феликс Константинович, уже не будет.
Меня пихнули в бок.
— Пошли, — сказал Аркаша. — таксу знаешь? — спросил на ходу.
— Откуда?
— Четвертной.
По-моему, я ему не сильно нравлюсь. Ревнует что ли? Какой, нахер, четвертной? Билет в плацкарт меньше двадцати рублей на всю дорогу от Питера. Мне-то, конечно, вообще по хрен, хоть двадцать пять, хоть двести двадцать пять, но показывать-то этого не надо.
Я закатываю глаза, мол, без ножа режешь и соглашаюсь, а куда деваться?
— А где багаж?
Я пожал плечами и показал на свою спортивную сумку.
— Вот дела, — удивился он, — через полстраны с сумочкой ездят.
Вагон у Аркаши плацкартный, но в нем есть двуспальное служебное купе. Туда он меня и сунул, на время, пока разберется, что к чему. Предупредил заранее, что, если нагрянут ревизоры, придется побегать по вагонам.
Соседом моим оказался такой же заяц, приветливый кавказец из Махачкалы.
Мы дружески пожали друг другу руки, представились. Он Аслан, я Григорий.
— Скучно было дарагой, — говорил он гортанным голосом. — Бабка со мной ехала, жизнь портила, воняла, слава Аллаху в Обнорске сошла. Но теперь будем радостно жить!
Он начал выставлять на стол многочисленную еду.
Зелень, чуть пожухлая от хранения: лук, кинза. Брынза с пронзительным запахом, маринованный чеснок. Вяленые куски мяса, посыпанные красным перцем, фаршированные баклажаны, плоские лепешки лаваша. Как апофеоз, бутыль коньяка, очень редкой емкости, ноль семь…
— Наш, Кизлярский, настоящий, — с гордостью сказал Аслан, — всегда в Ленинград беру, угощать друзей, земляков! Чудом бутылка осталась. Знаю, что и на обратном пути хорошие люди встретятся.
Мне как-то стало даже неловко, что выставить навстречу? Ничего у меня не было, кроме денег.
— Извини Аслан, я так-то с пустыми руками, потом в ресторане компенсирую.