— Под самолетом, — сказала она, — надо было изобразить выпрыгнувшего парашютиста. В прорезь лица можно вставить физиономию жены или тёщи летчика.
Хозяином инсталляции оказался веселый жирный грузин, осведомившийся у меня: «Как, дорогой, сниматься будешь: летчиком или джигитом?»
Тут и выяснилось, что обратная сторона холста тоже была разрисована не менее лихо; на ней гарцевал на горячем коне всадник в черкеске с газырями, в бурке и сдвинутой набекрень папахе, с устрашающе длинным кинжалом на поясе. Клиенту таким образом предоставлялась возможность по собственному желанию выбирать между авиацией и кавалерией.
— Я хочу! — вдруг на полном серьезе заявила Мира.
Грузин посмотрел на нее удивленно, но с уважением.
— Вах, смелая девушка! Летчиком хотишь?
— Ну, не джигитом же, что вы в самом деле?
Она решительно направилась за холст, но там её ждал небольшой облом — лицом она не доставала до дырки. Девушка растеряно крутилась на месте, вставала на носочки — бесполезно.
— Подсади меня что ли, — раздраженно сказала мне.
Но тут художник, первоначально отвлекшийся на камеру, пришел на помощь и решил проблему, предоставив специальную ступенечку. Очевидно, у него и дети снимались.
Узкое лицо Миры с раскосыми глазищами и серьезным выражением, занимало, кажется, меньше половины овала и смотрелось потешно. Мне пришлось отвернуться, чтоб сдержать смех и не разозлить девушку.
— Сейчас будэт птычка! — щелкнул раз, потом попросил улыбнуться и щелкнул повторно (улыбка у Миры вышла какая-то змеиная).
— Расплатись, — царственно велела она мне.
— Зачем тебе это? — спросил я, когда мы отошли.
— Жизнь проходит, — философски ответила она, — надо что-то оставить потомкам.
Потом мы пошли в ресторан в «Храм воздуха». Там заказали рагу по-провансальски в винном соусе из форели, шашлык из осетрины, икру и так далее. Запить это все предполагалось винами десятилетней выдержки, по уверению администрации.
— За тобой следят, — сообщила мне Ева.
— Кто?
— Не знаю. Чувствую посторонний интерес. Но злых намерений не чувствую.
— Ну и ладно. Догадываюсь, кто это. Пусть себе следят.
Я глянул на часы — восемь тридцать — в Москве заканчивался первый период.
Чад кутежа нарастал. Я перешел с шампанского на коньяк. В ресторане играл оркестр, раскрасневшийся, потный народ отчаянно танцевал. Под действием шампанского Мира симпатично опьянела, разрумянилась, повеселела и хохотала над моими шутками.
— Слушай, — сказала она, — а мне нравится тебя курировать!
К нашему столику периодически подбегали кавалеры, с просьбой потанцевать.