Ренато не был ловеласом, он был эстетом — человеком, для которого красота существовала вне категорий обладания. Женщины в его жизни были, в какой-то степени, как те самые бабочки в коллекции Нелли: он восхищался их узорами, трепетом крыльев, игрой света на чешуйках, но сама мысль о том, чтобы «приколоть каждую булавкой к витрине», вызывала в нём почти физическое отвращение. Если уж он допускал кого-то в свою постель, то это становилось чем-то вроде сакрального ритуала. Не потому, что он обожествлял женщин — нет, хотя это было лукавством — для итальянца каждая женщина сродни богине. Ренато же, в моменты интимной близости превращался в алхимика, способного сплавить воедино плоть, цвет, звук и запах. Его любовь была похожа на работу с акварелью: полупрозрачные слои, игра пустот, где воображение важнее чётких линий.
Марта это чувствовала. Она, с её тёмными волосами, густыми и тяжёлыми, как будто сошедшая с портретов Мерилин Монро до её превращения в платиновую блондинку, и с карими глазами, которые она прятала за голубыми линзами, словно стесняясь их глубинной, животной правды, понимала: оказаться с ним рядом — всё равно что шагнуть внутрь старинной фрески. Той, где краски ещё пахнут яичным темперой, а позолота теплится, как живая. Его взгляд словно отражал свет, а не излучал его, и в этой сдержанности таилась целая вселенная.
Ренато помнил, как впервые прикоснулся к Марте в коттедже, не как любовник, а скорее — как переписчик священных текстов. Его пальцы читали её кожу, как читают средневековый манускрипт: задерживаясь на завитках киноварных инициалов, на дрожи позолоты по краю пергамента. Она открывалась только под определённым углом света, как те тяжёлые фолианты из библиотеки герцога Урбинского, где самое важное всегда скрыто между строк. «Ты не бабочка, — подумал тогда Ренато. Ты — палимпсест, и я боюсь стереть то, что написано под тобой». Для Ренато, человека искусства, видящего мир через призму метафор и символов, Марта была как живой палимпсест. Первый слой: её внешняя красота, элегантность, ухоженность… Второй, проступающий слой: её прошлое, её боль, её страхи, её настоящая, не приукрашенная сущность, которую она скрывает от мира. И Ренато боялся «стереть» своей страстью или неосторожным прикосновением тот хрупкий верхний слой и повредить скрытую под ним истину. Он хотел не обладать ею, а прочитать её, понять все слои её души.
За четыре месяца они так и не стали близки физически, и он так и не написал её портрет. Периодически он, конечно, пытался, но всё время отвлекался на что-то другoe, увлекался очередным пейзажом, и вновь откладывал, считая, что подходящий момент ещё не наступил. Но за это время он успел изучить душу Марты с той тщательностью, с какой изучал лица на полотнах старых мастеров. Он узнал её молчаливый юмор, её упрямство, скрытое под маской покорности, её щедрость, которая не требовала взамен ничего, кроме внимания. И ему нравилось в ней всё — каждая черта, каждый оттенок настроения. Возможно, даже больше, чем то, что он когда-либо ценил в Нелли. Хотя обе были как книга, но только с разным «сюжетом», которую хотелось перечитывать, каждый раз находя новую смысловую нить.