Она открывается резко, с характерным хлопком — и будто весь воздух вылетает из коридора.
Я замираю на пороге. И будто не сразу понимаю, что я вижу.
А потом понимаю.
И в голове поднимается какой-то гул, будто меня контузило.
Он.
Мой Виталик.
Живой. Целый. Голый.
Лежит на больничной койке, а на нём верхом медсестра скачет.
А он держит её за бёдра. И даже не замечает, что дверь открылась.
В моей голове будто что-то трескается. Кажется это моя картина мира крошится на осколки. Всё внутри обрывается. Я даже звука издать не могу, будто онемела от боли…
Зато командир может:
— Зорин, ты вообще оху…
..
Если история зацепила ставьте лайк
Глава 2. Настя
Стою на пороге, хватаясь за дверную раму, потому что ноги вдруг становятся чужими, ватными.
Картинка перед глазами размывается, пульс грохочет в висках, будто там кто-то методично и жестоко бьёт молотом. Внутри всё обрывается, проваливается куда-то глубоко вниз — и там, на самом дне, начинает жечь ледяной огонь унижения и боли.
— Зорин, ты вообще охуел?! — от жесткого голоса командира все присутствующие вздрагивают.
Кроме меня.
Меня теперь не напугать грубостью, ведь худшее, что могло — уже произошло. Я просто остолбенела от шока, поэтому даже дрожать не могу. Просто стою как каменное изваяние и даже сбежать не в силах.
Командир резко шагает вперёд, закрывая своим широким плечом то, что я больше не могу видеть.
Даже вздохнуть нормально не могу. Мне словно ударили под дых.
Сердце бьётся быстро-быстро, захлёбываясь в собственной крови.
Почему-то становится стыдно.
Невыносимо, до слёз, до судорог.
Стыдно за эту идиотскую надежду, с которой я мчалась сюда. За жалкие слёзы у забора. За командира, перед которым унижалась из-за своего мужа. И за то, что так отчаянно, так слепо верила, будто он будет счастлив увидеть меня. Будто ему нужна именно я.
Холодной струёй внутри пробивается мысль: как давно? Сколько ещё раз, пока я молилась ночами, чтобы он вернулся живым? Пока я глотала снотворное, потому что сна уже не было. Пока убеждала себя, что его молчание — лишь из-за плохой связи, или телефон потерял, да что угодно, лишь бы живой.
Мои мысли прерывает до боли знакомый голос предателя:
— Товарищ полковник, это недоразумение. Я сейчас все объясню… — принимается оправдываться он, и с каждым лживым словом некогда любимый голос тонет в том гуле, что нарастает в моей голове.
— Мне твоя болтовня нахуй не сдалась, Зорин. Объяснишь все в письменной форме, — голос Хасанова рокочет по палате будто раскаты грома. Но до меня уже доносится приглушённо, словно через толстый слой воды. Однако я отчетливо различаю нотки презрения и ярости, так созвучные с моими собственными.