Он встаёт.
— С тобой невозможно.
— А с ней, наверное, легко.
Тишина. Только чайник щёлкнул — закипел.
Я нажимаю громкую связь.
— Сейчас узнаем, легко ли.
Он хватает меня за руку:
— Не вздумай, Марина!
— Поздно.
Гудки. Лена берёт быстро.
— Алло?
— Мы сейчас втроём разговариваем. Ты и мой муж — вы вместе.
Молчание. Потом её голос — тихий, сбитый:
— Хорошо. Я скажу. Мы… пару раз виделись. Он говорил, что вы на паузе.
— А ты не спросила меня, правда ли это?
— Я… прости.
— Само собой вышло, да? Само только дождь идёт. Всё остальное — выбор.
Тимур рвёт воздух ладонью:
— Выключи!
— Нет. Лена, «ты приедешь?» — это ты ему писала?
— Да…
Я нажимаю «сброс». Воздух густой, как дым.
— Ну? Что дальше, Тимур?
— Я сказал, это ошибка.
— Ошибка — это когда соль перепутал с сахаром. А ты в постель полез — к моей сестре.
Он снимает часы, вертит в руках. Привычка — значит, врет.
— Ключ оставишь сейчас или потом?
— Марин, ты серьёзно?
— Абсолютно. Мы разводимся.
Он молчит. Снимает ключ с брелка, кладёт на стол.
— Довольна?
— Не произноси это слово. Я не кошка, которой налили молока.
Он идёт в прихожую. Я за ним.
— Передай своей новой подружке, что завтра в двенадцать я к ней приду. Поговорим.
— Марина, не устраивай сцен.
— Я устраиваю сцен. Я заканчиваю спектакль.
Он открывает дверь. На рукаве — след помады. Малиновая. Я её знаю. Ленин оттенок.
— Помаду ототри, — говорю. — В сторис некрасиво будет.
Он останавливается, поворачивается, смотрит прямо.
— Ты стала истеричкой.
— Да, Тимур. Благодаря тебе.
Он уходит. Без хлопка дверью, без слов. Просто тишина.
Я опускаюсь на пол в коридоре, держу ключ в руке. Холодный, тяжёлый. Смешно: сколько раз мы мирились после дурацких ссор — и думали, это любовь.
А вот это — не ссора. Это конец.
Я поднимаюсь, достаю чемодан. Скидываю в него всё подряд: пару рубашек, документы, ноутбук, кружку с трещиной — из неё кофе вкуснее. Бросаю в мусор корзину с планом новой кухни. Теперь неважно. Не хочу здесь жить. Тошнит.
Звонит мама.
Не беру. Не хочу слышать, что «семью надо беречь». Семья — это когда не врут и не режут по живому.
Домофон звенит.
— Кто там?
— Я. Зарядку забыл.
— Завтра. В дневное время.
— Марин, не начинай.
— Уже закончила.
Я кладу трубку. Закручиваю чемодан, ставлю у двери. Руки больше не дрожат.
Плечи не сжаты. Всё.
На кухне капает кран, в окне отражаюсь — усталая, но живая. Я впервые для себя не выгляжу жалко.
Завтра встреча с сестрицей. Без свидетелей. Глаза в глаза. И, кажется, без страха.
Я стояла у её двери и сжимала ручку сумки так, что побелели пальцы.
Не от страха — от злости. От тошнотворной злости, когда всё уже ясно, но всё равно надеешься, что ошиблась.