Он долго молчал, глядя мне в глаза. А потом коротко, по-мужски, кивнул.
— Спасибо за урок, Учитель.
С этого дня все завертелось еще сильней. Подготовка к «Императорскому обозу» поглотила нас целиком. Мой кабинет стал перекрестком, где сходились все дороги Империи. Я спал урывками, прямо в кресле, подпитываясь крепчайшим кофе, который мне варил молчаливый денщик. Дни слились в один нескончаемый спор.
— … нет, Государь! — доказывал я, тыча пальцем в чертеж «Бурлака». — Мы не можем вешать на него дополнительные бронелисты! Он и так на пределе веса! Он просто увязнет в первой же весенней луже где-нибудь под Варшавой!
— А я тебе говорю — вешать! — гремел Петр, стуча кулаком по столу так, что подпрыгивали чернильницы. — Чтобы у каждого курфюрста при виде наших черепах поджилки тряслись! Красота тоже оружие, Смирнов!
Каждый день — битва. С упрямством Государя, с жадностью купцов, с собственной усталостью, которая свинцом наливала тело. Я правил чертежи, допрашивал гонцов, орал на поставщиков, пытаясь собрать из сотен разрозненных, вечно конфликтующих деталей единый, работающий механизм.
Именно в разгар этой лихорадочной гонки, когда, казалось, я уже окончательно увяз в бумагах и спорах, из Игнатовского пришел сюрприз.
Это началось с земли. Низкая, неприятная дрожь прошла по промерзшему двору, заставив дребезжать посуду на столе и тонко звенеть стекла в окнах кабинета. Я оторвался от чертежей, прислушиваясь. Не пушки. Ритм был тяжелым, механическим, словно просыпался какой-то исполин. Спустя минуту на улице послышались возбужденные крики, а затем в кабинет без стука влетел Орлов.
— Командир, там… твои чудища приехали! — выпалил он, а в глазах плескался щенячий восторг.
Мы выскочили на крыльцо. То, что медленно, с натужным скрипом резиноида, вползало в ворота морозовского подворья, заставило меня замереть. Три «Бурлака». Но это были не те машины, что я оставлял в Игнатовском. Вместо четырех катков под каждой гусеницей теперь было шесть. Корпус стал длиннее, приземистее, а над броней торчали не две, а четыре дымовые трубы, изрыгавшие в морозное небо густые клубы пара.
С головной машины, едва она замерла с протяжным шипением, спрыгнул на землю чумазый и сияющий от гордости Федька. Мой ученик. Он протянул мне замусоленный кожаный пакет.
— Подарок, Петр Алексеевич, — пробасил он. — Сюрприз!
Пока Петр, выскочивший следом за мной, с азартом ребенка карабкался по одной из машин, я вскрыл пакет. Внутри, помимо пачки технических отчетов, лежало письмо, написанное аккуратным, чуть наклонным почерком Изабеллы, которая стояла тут же — с легкой улыбкой посматривая на меня.