Но она никогда не произносила этого вслух, за что я был ей безмерно благодарен. Единственное, чего я не понимал, почему семья, в которой я жил, до сих пор от меня не избавилась?
Лишний рот никогда не был чем-то хорошим, если не мог отработать свою еду. А я не просто не мог, вряд ли вообще когда-то смогу им чем-то помочь, да и ухода за собой требовал. На самом деле, я был бы не против умереть, если бы они так решили. Самостоятельно я бы не смог прожить на этом свете и дня. Только благодаря их состраданию, я до сих пор вдыхал воздух полной грудью.
Вдохнув слишком резко и много, я закашлялся. Мой кашель был едва слышимым, слабое тело не позволяло даже кашлять вдоволь.
Но всё это вовсе не значило, что я хотел умирать. Совсем наоборот, я жаждал жить.
В раскрытом окне появилась светлая макушка восьмилетней девчушки. Это была Марта, хозяйская дочь. Возможно, я мог бы считать её младшей сестрой. Ведь я даже помнил день, когда она родилась.
— Эй, Задохлик! Всё лежишь? — широко улыбнулась она.
Я улыбнулся ей в ответ.
— Лежу… — сипло прошептал я.
— Не слышу тебя! Говори громче! — приложила она руки ко рту.
Моя улыбка слегка угасла. Я не мог говорить громче.
— Хватит там пролёживать бока, пойдём к нам играть! — кричала Марта.
Соседский парень чуть постарше схватил её за плечо и стал отчитывать. Голова Марты пропала с моих глаз.
— Что ты к нему пристаёшь? Как не устала до сих пор? Ясно же, что он никогда не сможет быть с нами, он даже ходить не может, хватит сюда бегать. Мы же договорились здесь не играть, — голос удалялся.
В проёме окна появилась тёмная макушка, а за ней и ухмыляющееся лицо парня моего возраста. Он был неместным, темнокожим, но всё же вписался в нашу деревушку куда лучше моего. Его уже давно считали своим. А меня вот нет, хотя я жил среди них куда дольше чужака.
— Задохлик всё никак не сдохнет? — с гадкой ухмылкой спросил он.
— Да уж, удивительное упорство, — присоединился к нему ещё один рыжеволосый парень, что смотрел на меня, словно увидел нечто омерзительное. — Я слышал, что с такой болезнью, как у него, вообще не доживают до шестнадцати. Что в детстве ещё ничего, но с каждым днём ему будет становиться хуже.
— Ну до шестнадцати он пока и не дожил. Может, и не доживёт, — всё это они говорили, смотря прямо на меня, но при этом, словно не считая за человека, что мог испытывать эмоции, которому могло стать больно от их слов. — Не знаю, что уж староста в нём нашёл, что до сих пор не сбросил в помойную яму.
Я сжал губы. Их слова были обидными, но я уже привык. Главное, чтобы они до дел не доходили. А то были и такие случаи… Хорошо ещё хоть, что дом старосты не сарай, защищён лучше всех в деревне, проникнуть в него не так уж и просто.