Эти и иные события будут происходить в великом множестве, но никто не усмотрит в том ничего необычного…
Буря вернется на изнанку.
И рана, нанесенная ею выплеском силы, затянется. Небо вновь обретет неестественно-синий колер, трава сделается зеленой, яркой, будто с детского рисунка украденной. Будут неподвижны камни. И солнце, зависшее над поляною, высветит что неровные их боковины, что землю, что трещины на ней.
Застынут у преграды круга тени.
Они еще будут похожи на людей, но ныне это сходство станет едва уловимым.
Они замрут, привлеченные эхом силы, не способные отступить и на шаг, но и не имеющие права переступить границу круга. Завороженные, замороженные холодом, что исходит из камней.
Почти избавившиеся от проклятия.
Они будут ждать.
И дождутся.
Серая земля, и без того растрескавшаяся, растянется уродливым пузырем, который не лопнет — осыплется пылью.
— Вот же… — Тот, кого отпустит круг, будет похож на мертвяка.
Он с удивлением уставится на собственные руки, костистые, обтянутые пергаментною кожей. И пальцами пошевелит, осознавая, что способен это сделать. Покрутит головой и усмехнется, ощутив, как скрипит затекшая шея.
Он встанет на четвереньки.
Осмотрится.
И поднимется с трудом, покачиваясь от слабости. Обрывки одежды его, заскорузлые, зачерствевшие, будут лишь сковывать движения, которые и без того будут неловкими. И тени, чувствуя слабость, засуетятся.
Жертва рядом.
Сила рядом.
Кровь… живая кровь… всего-то несколько капель. Они слетятся к кругу, обступят плотным кольцом, боясь одного, что жертва исчезнет.
— Ш-шалите, — просипит та и пальцем погрозит теням.
Отбросит грязные волосы.
Глаза вытрет. Усмехнется.
И, присев на корточки, зачерпнет горсть легкой сыпучей земли. Человек поднесет ее к губам, лизнет и скривится, до того соленою будет она.
Тени взвоют.
— Не спешите… погодите…
Встав на четвереньки, человек будет шарить в этой земле, вытаскивая кость за костью… белые, будто обглоданные кем-то чудовищным, кто им самим побрезговал, кости будут выделяться в этом мире своею удручающей материалистичностью.
Человек сложит их в центре круга. И череп поставит, смахнув с него остатки волос.
— Спи спокойно, дорогая, — скажет он, присаживаясь бочком. Ногою подвинет к себе кривоватый нож, сработанный столь грубо, что и смотреть на него неприятно. Чашу, что сама нырнет в руки, человек отставит.
А вот нож…
Аврелий Яковлевич не знал, когда и кем был сотворен клинок, но затаенную силу в нем чуял, как и то, что сил его нынешних не хватит, чтобы с силою справиться.
И лучше было бы клинок оставить в круге, да вот без его помощи из круга этого не выбраться.