Хеллхаус
Пролог
Человек в палате номер десять не спал уже три тысячи шестьсот пятьдесят восемь дней. Он лежал на спине, глядя в побеленный потолок, и считал трещины. За десять лет он выучил их все – от большой, похожей на карту Африки, до мелкой сетки в углу, напоминающей паутину. Сегодня ночью ему казалось, что трещин стало больше. Или это просто снова играет свет?
За окном выл ветер, бросая пригоршни дождя в толстое пуленепробиваемое стекло. Штат Мэн, октябрь. Здесь всегда так – тоскливо, сыро и холодно, даже когда батареи жгут вовсю. Но Джейкоб мерз всегда. Десять лет он мерз. Сегодня было особенно неспокойно. Он не знал, откуда приходит это чувство. Просто в какой-то момент воздух в палате менялся. Становился тяжелее, плотнее. Джейкоб всегда знал, когда _оно_ должно было случиться. Так было и той ночью, десять лет назад, когда умерла та медсестра. И той, когда пропал доктор Моррис. И сегодня – снова.
– Тише, – прошептал он в темноту.
За стеной, в палате номер двенадцать, кто-то начал царапать стены. Этот звук Джейкоб тоже выучил – ритмичный скрежет ногтей по штукатурке. Это была Сара. Она всегда начинала царапать, когда приближалась буря. Но сейчас дождь уже шел. Значит, причина была не в погоде. Значит, причина была в другом.
Джейкоб медленно сел на койке. Халат сполз с тощего плеча. Он повернул голову к двери, хотя знал, что в коридоре никого нет. Ночью в крыле «C» был только один санитар, старый Майк, который спал в ординаторской и просыпал всё на свете. Но Джейкоб знал – это неважно. Потому что тот, кто приходил ночью, не пользовался дверями. Он уже чувствовал этот запах. Сладковатый, приторный, с нотками формалина и гнили. Запах, который не могли перебить даже вечные больничные дезинфектанты. Запах, который появлялся всегда перед тем, как кто-то умирал.
– Пожалуйста, – выдохнул Джейкоб. – Только не сегодня. Только не снова.
В ответ – тишина. Даже Сара перестала царапать стену. Даже ветер за окном стих, будто весь мир затаил дыхание. А потом Джейкоб услышал шаги. Они шли не по коридору. Они шли у него в голове. Мягкие, вязкие шаги по мокрому песку. Шлеп-шлеп-шлеп. Кто-то тяжелый, очень тяжелый, медленно приближался к нему из темноты его собственного сознания. Джейкоб зажмурился, вцепившись пальцами в простыню так, что костяшки побелели. Губы зашевелились в беззвучной молитве. Он не знал, кого просить – Бога, дьявола или просто санитара Майка, который мог бы случайно зайти и включить свет. Свет прогонял это. Всегда прогонял.