Молдра не заставила меня просить дважды. Она ушла в сон быстро — даже слишком быстро для женщины, привыкшей разыгрывать каждую сцену до конца, и слишком естественно для разумного существа, привыкшего сражаться до последнего, пока заряд внутренней батарейки не упадёт в ноль. Тёмная эльфийка не пыталась изображать бодрую и неутомимую воительницу, не стремилась оставить за собой последнее слово или ввернуть остроту, а просто кивнула, когда я сказал, что подежурю первым, затем завернулась в балахон, словно в кокон, подтянула колени к груди и отвернулась к стене, и плечи её опустились всего на палец, но этого хватило, чтобы я понял, что всё, запас её сил закончился, иссяк, как вода во фляге посреди пустыни.
Насколько я успел её узнать за эти дни — а дни здесь слиплись в один бесконечный комок выживания, — в ней было всего две скорости. Первая — боевая, холодная, плавная, с движениями копья, отточенными до совершенства, словно из учебного фильма для убийц-перфекционистов, где каждое движение выверено, каждое положение тела идеально. Вторая — человеческая, и, как это ни странно, уже привычная и почти домашняя, когда она молча ела и терпеливо выслушивала мою болтовню, не перебивая, не пытаясь возвыситься, не цепляясь к словам. Сейчас осталась только вторая. Молдра задышала ровно, глубоко, и сон пришёл мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем — щёлк, и темнота поглотила её, укрыла от этого мира, в котором ей, как и мне, не было места.
Я остался наедине с руинами, с тихим дыханием эльфийки и монотонным стуком капель где-то в отдалении — звуком размеренным, бесстрастным, будто он отсчитывал мгновения между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что ещё только предстоит. В тишине пришло отстранённое осознание, насколько хрупка грань между жизнью и смертью, между спокойствием и хаосом, и мы были всего лишь песчинками в этом водовороте, где древние силы играли по своим правилам, а мы лишь пытались уцелеть, цепляясь друг за друга, как утопающие за обломки корабля.
Тело моё чувствовало себя неважно — Система уже успела основательно перекроить и перестроить его, но стремительно восстанавливаться оно ещё, увы, не научилось, и боль в костях донимала сильнее, чем в мышцах. Мышцы после Перекованной плоти стали быстрее откликаться на команды и так же быстро приходить в норму, а кости ещё будто зудели после перестройки, ныли и гудели фантомной болью, словно высоковольтная линия под напряжением, напоминая о том, что внутри меня всё ещё идёт работа.
«Стальные кости» — название красивое, почти романтическое, даже поэтичное, но ощущения были далеки от лирики, казалось, будто кто-то изнутри медленно выправляет меня ломом, перекраивает структуру, заставляя каждую клетку кричать от напряжения. Я пытался сосредоточиться на дыхании, на ритме капель, на мерцании кристалла маны, но фантомная боль всё не отпускала, напоминала, насколько ещё уязвимо человеческое тело, даже когда его подремонтировали, подлагали, вставили новые детали, но оно всё равно оставалось телом, мясом, кровью и костями, которые можно сломать, пробить, размозжить. Просто усилий теперь для этого требуется больше.