А может все вместе!»
Старик повернулся на скрежет двери — в салон ввалился матрос, держащий в руках парадный адмиральский мундир с эполетами. Зрелых лет мужик, небольшого роста, но крепкий, на литых плечах погоны старшего квартирмейстера. Память уже дала соответствующий комментарий — ординарец со времен командования Фелькерзамом учебно-артиллерийским отрядом Балтийского флота. Его он и взял в поход через три океана — большей искренней заботы он за эти долгие месяцы не видел.
— Что ты застыл, Федор?! Да живой я, живой — оклемался сам. А ты решил меня обряжать для панихиды?!
Старик хихикнул, понимая что сам выглядит нелепо — нательная рубаха и кальсоны не лучшая форма для контр-адмирала. Но на Федора Кузьмина смотреть было забавно — матрос вжался в переборку и несколько раз перекрестился, смотря на старика вытаращенными из орбит глазами. Не в силах что-либо сказать, ординарец только рот открывал беззвучно, как вытащенная на берег рыба, но было понятно, что тут не призывы к богу.
— Сказал же живой, вот тебе крест!
Фелькерзам чисто по православному осенил себя, и только после этого Кузьмин пришел в себя, глаза приняли осмысленное выражение. Но старик не дал ему опомниться, и выразить нехорошими словами свое искреннее отношение к происходящему.
— Исподнее дай чистое, это воняет уже. А я сейчас обмоюсь — ты меня мокрым полотенцем потри.
— Так водица холодная, я мигом за теплой, Дмитрий Густавович…
— Не барышня, обойдусь. Давай умываться — псиной от меня разит, забыл уже, когда в бане был.
— Сегодня погрузка угля будет, и попаритесь хорошенько. Вон как исхудали — не узнать. Мундир и китель на вас сейчас висеть будут, но я до подъема постараюсь ушить, подберу лишнее.
Матрос говорил с ним как с близким человеком, будто к родному отцу обращаясь, да еще с сыновьей заботой. И одновременно поставил его в тазик, снял исподнее и принялся обтирать мокрым полотенцем — все в его руках спорилось. И пяти минут не прошло, как Фелькерзам уже сидел в кресле, ощущая блаженство от свежего исподнего на относительно чистой коже — по крайней мере, предсмертного старческого запаха не ощущалось. И главное, на него надели походную форму — черные брюки с короткими сапогами, да белый китель, а не сюртук с жилеткой и галстуком.
«О боже, какая радость, оказывается, ощутить на своих плечах погоны. Я снова при деле, и могу чем-то помочь — что я зря за компом несколько лет сидел, проигранную войну переигрывая!»
И тут мысли остановились, словно в ступоре, неожиданно на память пришли слова философа Фридриха Ницше, сказанный как раз для его случая . И адмирал негромко их озвучил: