Махров Алексей Михайлович
Это моя война! Книга 5. Битва за Москву
Глава 1
29 ноября 1941 года
Утро
Луч света бил в госпитальную палату. Он не грел, а лишь подсвечивал пылинки, лениво танцующие в стерильном воздухе. Я стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и глядел на заиндевевшие ветки старого клена во дворе госпиталя и на серое, низкое небо, с которого сыпалась снежная крупа. Конец ноября в Москве — это уже, практически зима.
Из газет я знал, что фронт стабилизировался по Днепру. Киев и Смоленск до сих пор держались. Это был уже не тот 1941 год, который я помнил по учебникам истории. Реальность довольно сильно изменилась. Немцы были остановлены, но, к сожалению, не разбиты. Мы лишь выиграли время. Купленное, в том числе, и кровью Хосеба Алькорты, бойца нашей диверсионной группы. Разгром танковой армии Клейста был всего лишь локальным успехом, искрой в кромешной тьме. Угроза вражеского наступления на центральном направлении витала в воздухе, как запах озона перед бурей. Тревога, словно холодный и тяжелый камень, лежала на душе.
Дверь скрипнула, и в палату вошла Анна Петровна. За прошедшие два месяца ее лицо, испещренное морщинами, стало для меня почти родным.
— Ну, вот тебя и выписывают, сынок, — сказала она, положив на уже заправленную кровать стопку одежды. — Держи форму. Не новая, но чистенькая. А я для тебя еще и гимнастёрку с шароварами погладила, чтобы ты красивым был.
Я смотрел эту простую русскую женщину, моего ангела–хранителя. Кормившую меня бульоном с ложечки, менявшую «утку», обтиравшую губкой мое исхудавшее тело, когда я лежал пластом. Она была для меня олицетворением человечности, что оставалась даже в аду. Помнится, седьмого ноября, ее глаза сияли гордостью, когда она, присев на краешек кровати, шепотом, словно доверяя великую тайну, рассказывала мне о параде на Красной площади.
— Спасибо вам, тетя Нюра. За все, — от души поблагодарил я. В горле стоял ком.
— Да что ты, родной… — она смущенно отвела взгляд, поправила безупречно белый, несмотря на все тяготы, платочек на голове. — Главное — береги себя там. Чтоб ко мне обратно не попал. Выздоравливайте все и возвращайтесь к своим матерям. Живыми.
В ее глазах блеснули слезы и, чтобы скрыть их, тетя Нюра быстро вышла, оставив меня наедине с военной формой, пахнущей дегтярным мылом.
Солдатская гимнастерка защитного цвета с «голыми» петлицами, шаровары с растянутыми «коленками», поношенная шинель из колючего сукна, кирзовые сапоги, с аккуратно наложенными заплатами на голенищах. Одевался я медленно, каждое движение отдавалось глухой болью в правом боку, где остался большой багровый рубец. Грубая ткань гимнастерки показалась неожиданно приятной. Шинель легла на плечи непривычной тяжестью. Растоптанные сапоги неожиданно сели, как влитые.