万事起头难 — начало — это самое трудное
Если бы я мог продлить свою жизнь, то пятьдесят лет отдал бы изучению Книги Перемен, и тогда смог бы не совершать больших ошибок
Конфуций, «Беседы и суждения», 7:17
— Бросай!
Китаец протянул мне три монетки. Старинные, как минимум Минской эпохи, с квадратными дырочками в центре.
Я колебался.
Эзотерика никогда меня особенно не интересовала. Может, и зря.
— Ты ждёшь ответ на свой вопрос? — спросил он.
Я кивнул и взял монетки. Потом потряс их в кулаке, стараясь сосредоточится на том, о чём спрашиваю. Всё по-честному: если уж решил делать, то нужно делать правильно, на совесть.
Кинул монетки на деревянную столешницу. Китаец внимательно пригляделся к ним, потом взял кисть и на чистом листе нарисовал сплошную линию.
Он одобрительно кивнул и сказал:
— Дальше.
Я собрал монетки, снова потряс их и кинул на стол.
Ещё одна линия. Прерывистая.
— Дальше. Не теряй концентрации, — сказал он.
Я бросил монетки шесть раз.
На листе бумаги появилась завершённая гексаграмма.
— Единомышленники, — улыбнулся китаец. — Ты любимчик судьбы.
— Что это значит? — осторожно спросил я.
— Продолжай то, что начал. Любые грандиозные цели, которые ты сейчас перед собой ставишь, будут достигнуты. Тебе будут помогать даже враги, не желая этого. Успех превзойдёт все твои самые смелые ожидания, — сказал он. — Ты ведь ожидал, что ответ будет именно таким?
— Нет, — честно ответил я. — Не ожидал.
— И всё же задал нужный вопрос. Тебе будут помогать. Ты будешь окружён друзьями. Тебе будет сопутствовать успех.
— Ясно, — кивнул я, и не смог сдержать улыбку.
Китаец собрал монетки со стола. Сжал их между ладонями и чуть нахмурился, сосредотачиваясь.
Потом сделал первый бросок.
Закончив гексаграмму после шести бросков, китаец грустно улыбнулся и вздохнул.
— О чём вы спрашивали? — решился спросить я.
Он посмотрел на меня устало, потом вздохнул и ответил:
— Спрашивал, пришло ли время.
— И как? Пришло? — спросил я.
— Да, — кивнул он. — Увы, теперь оно пришло… мне выпало «Приумножение». Значит, я должен начать очень большие изменения. И другого выхода теперь нет.
Я промолчал, глядя на свитки с каллиграфией, развешанные на стенах. Тут их было больше, чем в прошлом убежище на «Черкизоне», хотя в целом помещение было выдержано в той же стилистике.
Правда, здесь были настоящие окна. И очень хорошие: уличный шум Садового едва проникал внутрь.
— Вы говорите так, как будто расстроены, — заметил я.
— Многие вещи происходили в прошлые века. Иногда нужно было идти по краю. Уступать сейчас, чтобы возродиться потом. Проиграть, чтобы накопить силы. Но всегда было ясно, что это лишь очередной виток в бесконечной игре жизни… — он вздохнул.