«Авата», послушное «привидение с мотором», снизилась. Надеюсь, на таком расстоянии, да ещё и на фоне облаков, её не увидят. Картинка стала четче. Мы впервые увидели не оставленные ими руины и пожарища, а их самих.
Ох, мама моя — женщина… А тут явно к какой-то торжественной церемонии приготовились. Как говорил персонаж одной смешной озвучки времён моего детства: «Тут у них какое-то мероприятие. Юбилей… Или поминки». Погрузочная площадка перед довольно старым металлическим ангаром — вместо сцены. Из декораций — три лежащих на земле т-образных креста и высокий, словно в советском пионерском лагере, костёр, пылающий неподалёку. Судя по трём выдолбленным прямо в асфальте глубоким, что по количеству земли сразу видно, лункам — кресты скоро поставят вертикально. А вокруг — стройные, неестественно ровные ряды фигур. Много, тысячи полторы, не меньше. В ОМОН учили «на глазок» прикидывать размеры толпы на массовых беспорядках. Тут же — всё ещё проще, потому что это не толпа. Колонны, словно на армейском строевом смотре. Все в одинаковых балахонах из светло-зеленой прорезиненной ткани. Откуда я знаю, что прорезиненной? Так я и балахоны узнал сразу — это же армейские ОЗК. Капюшоны на головах. Лиц не видно, они закрыты масками противогазов. Дисциплина. Мёртвая тишина. Ни шарканья, ни покашливаний, ни какой-нибудь тихой болтовни в задних рядах. Стоят, словно статуи.
На сложенном из паллет возвышении перед костром, спиной к пляшущим языкам пламени, стоял Он. Лидер.
Высокий, худой, но широкий в кости и явно физически сильный. Балахон на нем был того же покроя, но из более светлой, почти белой ткани, испачканной местами сажей и копотью. Капюшон откинут. Лицо — резкое, аскетичное, с впалыми щеками и огромными, горящими нездоровым внутренним огнем глазами. Глазами фанатика, увидевшего «истину» в самом пекле ада. Они казались черными на расстоянии, но камеры высокого разрешения «Аваты» уловил их неестественный блеск даже на таком расстоянии и сквозь чадный дым костра. Короткие, седые, всклокоченные волосы. Руки, похожие на когтистые лапы, он воздел к небу. В одной — факел, чадящий черным дымом. В другой — нечто, похожее на древний церемониальный цеп с набалдашником в виде того самого стилизованного пламенеющего креста.
И он говорил. Нет, он, сука, ВЕЩАЛ. Голос, усиленный какой-то немного фонящей мегафонной установкой, вырывался из динамиков, установленных по бокам возвышения. Голос, глубокий, сильный, словно обладал какой-то инфернальной, зловещей гипнотической силой.