В тот миг, когда крики толпы достигли своего наивысшего, пронзительного накала, превратившись в единый, звериный рёв, словно сама земля требовала её крови, Скарлетт совершила последнее волевое усилие. Её ледяное, отрешённое безразличие дрогнуло, поддавшись неведомому импульсу, последней искре чего-то, что ещё теплилось в глубине остывающей души. Медленно, преодолевая тяжесть отчаяния, словно её голову отлили из свинца, она отвела свой пустой взгляд от серой бездны неба и обратила его туда, откуда исходила истинная, холодная точка отсчёта её конца — на трибуну, на него.
Их взгляды встретились. Сцепились. Замкнули цепь, по которой мгновенно пробежала смертоносная искра окончательного понимания.
Его глаза, в которые она когда-то, в редкие минуты иллюзий, пыталась разглядеть хоть тень будущей привязанности, теперь были открыты полностью. И в них не было ничего, кроме чистого, выверенного до абсолюта холода. Это был не просто холод безразличия — это был холод глубокого космоса, вечной мерзлоты, в которой замораживается и хранится всё, в том числе и эмоции. Но в данном случае хранилось и было явлено миру лишь одно: удовлетворение. Удовлетворение математика, решившего сложнейшую задачу, хирурга, чисто удалившего смертельную опухоль, архитектора, чьё здание обрело завершённый, безупречный вид. В этих серебристых, инеевидных глубинах не было и намёка на сожаление, на сомнение, на ту самую жалость, которая, пусть мимолётно, могла бы смягчить приговор в душах других людей. Не было ничего человеческого. Была лишь кристаллизованная, неумолимая справедливость, воплощённая в образе принца. Он смотрел на неё не как на человека, а как на опасный феномен, на ошибку системы, которую наконец-то исправляют. И в этом исправлении он находил глубокое, безмятежное удовлетворение.
И Скарлетт, глядя в эти глаза, прочла в них послание. Оно не было озвучено, но оно витало в воздухе между ними, кристально ясное и сокрушительное. Это был невербальный, но оттого ещё более мощный приговор, последнее слово в их личной войне. Всего два слова, заключённые в одном взгляде: «За всё» . За каждую казнь, подписанную её капризной рукой. За каждую униженную просьбу, которую она отвергала со смехом. За ту жестокость, что стала её вторым именем. За её высокомерие, с которым она смотрела на него, думая, что может владеть и им, как вещью. За покушение на Тиару — тот последний, непростительный грех, что стал формальным поводом, но далеко не единственной причиной. Его взгляд говорил, что эта казнь — не просто наказание за одно преступление. Это окончательный, тотальный счёт, предъявленный ко взысканию за всю её жизнь. Расплата, пришедшая в образе самого прекрасного и самого безжалостного из её судей. Он взирал на неё с холодной трибуны, и его молчаливый вердикт звучал громче любых криков толпы: твой путь завершён. Ты получила по заслугам. Всё кончено.