Три недели. Три долбаных недели прошло с тех пор, как жалкие остатки экспедиции выползли из проклятого леса, а город до сих пор гудел, словно растревоженный улей, в который кто-то сунул горящую палку. Граф Тибальд Мирен стоял у высокого стрельчатого окна своего кабинета и смотрел на площадь внизу, где торговый день достиг своего шумного апогея — народу собралось столько, что не протолкнуться даже верхом. Телеги с грузами запрудили все проезды, лошади нервно всхрапывали от давки, орущие зазывалы надрывали глотки, стараясь перекричать друг друга, а воняющие рыбой корзины, которые таскали портовые грузчики, оставляли за собой шлейф запаха, долетавшего даже сюда, на третий этаж замковой башни.
Обычная городская суета, ничем не примечательная.
Если, конечно, не знать, что добрая половина этих людей сейчас обсуждает одно и то же — башню Старых, загадочное хранилище в её недрах и какого-то безумного охотника, который якобы убил голема голыми руками. Ну, не совсем голыми — слухи успели обрасти подробностями, как бродячий пёс блохами, и каждый день обрастали новыми, всё более нелепыми. В одной версии охотник был семи футов ростом и метал молнии из глаз, испепеляя врагов одним взглядом. В другой — оказывался заколдованным принцем из далёкого королевства, сосланным злой мачехой в эти дикие земли. В третьей — и вовсе демоном в человеческом обличье, которого призвали сами Старые, чтобы охранять свои сокровища, но что-то пошло не так.
— Идиоты, — пробормотал граф, отворачиваясь от окна и чувствуя, как тупая боль снова начинает пульсировать в висках — верный признак того, что день будет долгим и тяжёлым.
На массивном дубовом столе, потемневшем от времени и покрытом царапинами трёх поколений Миренов, лежала стопка бумаг — отчёты, сметы, списки, прошения, жалобы, и снова сметы. Новая экспедиция требовала денег, много денег, гораздо больше денег, чем граф мог себе позволить. Денег, которых у рода Миренов, положа руку на сердце, попросту не было — три неурожайных года подряд высосали казну почти досуха, падеж скота в позапрошлом сезоне добил то, что оставалось, а ремонт южной стены после весеннего наводнения поглотил последние резервы, отложенные ещё его отцом на чёрный день. Казна была пуста, как голова придворного поэта после третьей бутылки вина.
Но хранилище Старых… Граф провёл пальцами по краю верхнего листа, ощущая шероховатость дешёвой бумаги — даже на хорошую бумагу денег уже не хватало. Это хранилище было шансом — единственным, мать его, шансом выбраться из ямы, не продавая родовых земель и не женя единственного сына на дочке какого-нибудь толстосума из торговой гильдии, который будет потом всю жизнь напоминать о своём благодеянии.