Айсвальд резко вдохнул — и в этом вдохе было страдание.
— Держись, — прошептала Марина ему. — Это операция. Будет больно.
— Я… — выдохнул Айсвальд, — я не… выдержу…
Марина прижалась лбом к его лбу — коротко, почти случайно, но так близко, что они стали одной линией дыхания.
— Выдержишь, — сказала она тихо. — Потому что я держу. Слышишь? Я держу.
И тогда произошло то, чего Марина не ожидала: Айсвальд не оттолкнул. Не заморозил. Он на секунду… опёрся на неё. Слабостью, которой стыдился, и потому доверил только ей.
— Я боюсь, — выдохнул он так тихо, что это было хуже признания в любви. — Я боюсь… стать не собой.
Марина закрыла глаза.
— Я тоже боюсь, — сказала она. — Но я остаюсь.
Она подняла руку с меткой и прижала запястье к их соединённым ладоням, замыкая круг: её метка — его кровь — перволёд — сердце пакта.
Лоррен взвыл, бросился к кругу, но волна холода с золотом швырнула его назад. Он ударился о камень, поднялся, лицо перекосилось.
— Ты не понимаешь! — закричал он. — Пакт должен принадлежать Совету! Иначе Север будет… диким!
— Север и так дикий, — выдохнула Марина, не отрывая рук. — Вы просто хотите сделать его удобным.
Кальден вытащил из-за пояса печать треснувшего круга, шагнул к рунам.
— Я закрою! — рявкнул он.
— Не трогай! — крикнул Айсвальд, и в этом крике был уже не холод — гнев.
Кальден бросил печать в круг.
Печать ударилась о руны — и мгновенно покрылась инеем, треснула пополам. Как будто сам пакт оттолкнул чужое.
Серафина вскрикнула и попятилась.
Марина почувствовала, как внутри неё что-то рвётся. Не плоть — сила. Метка стала горячей. Золотая нить внутри неё вспыхнула и потянулась, как живая.
— Марина… — Айсвальд выдохнул её имя так, будто держался за него.
— Смотри на меня, — прошептала Марина. — Только на меня.
И в этот момент она поняла: “операция” — не про лёд. Она про страх. Про одиночество. Про то, что Айсвальд всю жизнь держал холод как броню, а теперь броню надо снять, иначе она его убьёт.
— Прими, — сказала Марина. — Не борись с теплом. Не отталкивай.
Айсвальд дрогнул, будто слово “прими” было самым страшным приказом.
— Я… не умею…
— Учись, — прошептала Марина. — Прямо сейчас.
Он резко вдохнул — и вместо того, чтобы выбросить холод наружу, удержал его внутри. Сжал, как рану. И позволил золотому пройти по этой ране.
Колонна льда в центре зала вспыхнула — и треснула не вниз, а вверх, как стекло, которое ломают, чтобы выпустить воздух.
Руны на полу погасли одна за другой, будто кто-то выключал цепь.
А потом — тишина. Не храмовая. Живая.
Марина почувствовала, как холод вокруг отступает. Как будто в зале стало… проще дышать.