Я потёр виски, пытаясь вспомнить, слышал ли я, как он уходил. Нет. Этот парень был не просто человеком, он был призраком. Я встал, и пол качнулся под ногами, словно палуба корабля в девятибалльный шторм. Кое-как доковыляв до ванной, я сунул голову под ледяную струю воды. Это немного помогло. По крайней мере, дятлы в моей голове прекратили играть на барабанах и перешли на более мелодичную флейту.
Пока я чистил зубы, размышляя о вечном, мой взгляд упал на телефон. На экране сиротливо мигало уведомление. Я открыл его. Сообщение в общем чате «Семья».
Хана: «Братец, ты там хоть носки чистые надел?».
Я усмехнулся. Они никогда не упустит шанса съязвить. Я быстро напечатал ответ, стараясь, чтобы пальцы попадали по нужным буквам.
Я: «Нет, хожу в грязных, чтобы ко мне лишний раз не подходили. Лучше скажи: чего не спишь?».
Хана: «Да тут Карупин, видимо, влюбился в кошку соседей и уже с утра распевает такие сиринады, что вянут не только цветы, но и мои уши. Плейбой хренов!»
Я весело хмыкнул. Так, долг перед семьей выполнен, можно приступать к долгу перед человечеством. Я кое-как натянул на себя вчерашнюю одежду, которая, кажется, за ночь успела обидеться на меня и помяться в самых неожиданных местах, и поплелся на работу.
Дорога до больницы была недолгой. Люди, спешащие на работу, были похожи на муравьев, каждый из которых знал свой маршрут. Я шел, засунув руки в карманы, и размышлял. Размышлял о том, что этот сон, или кома, или что бы это ни было, затягивается. И что самое страшное — я начинал к нему привыкать. И это пугало. Пугало, потому что где-то там, в другой реальности, лежал на больничной койке профессор Шпаков. А я здесь, играю в доктора в чужом теле, в чужой стране.
Я уже почти подошел к больнице, когда мой философский настрой был грубо прерван. Сначала я услышал звук. Низкий рокочущий гул, который не спутаешь ни с чем. Это был звук дорогого, мощного двигателя. А затем, из-за поворота, выплыл он. Автомобиль.
Это был не просто автомобиль. Ярко-красный, цвета спелой, налившейся солнцем вишни, он блестел на утреннем солнце так, что глазам становилось больно. Я не особо разбирался в машинах, но даже мне было понятно, что эта тачка стоит, как годовой бюджет моей старой больницы вместе с главврачом и его честно заработанной дачей.
Машина бесшумно подкатила к главному входу, на парковку, предназначенную исключительно для руководства, и замерла. Дверь, взмахнув вверх, открылась. И на асфальт ступила нога в изящной черной туфельке на тонкой, как игла, шпильке. А затем появилась и она сама.