Я присутствовал на суде и видел, как она на меня зыркала — это был взгляд победительницы, человека, который добился своего, но избежал справедливого наказания. Я тогда поделился своими мыслями кое с кем из бывших коллег и перестал следить за её судьбой, когда один из товарищей рассказал мне, что она почти ослепла и оглохла. Нет, её никто не бил и не калечил — да этого и не требовалось. Просто пребывание за решеткой требует соблюдения определенных правил, касающихся здоровья, а воспитанная в интеллигентной семье девочка о них была ни сном, ни духом. В общем, я посчитал себя отмщенным.
А потом случилась война.
Для меня война началась на неделю раньше, чем для читателей газет и телевизионных зрителей. Пришел один из коллег — майор, которого я помнил зеленым лейтенантом и сам натаскивал на оперативную работу; он и рассказал о том, что будет совсем скоро. Я поверил не сразу, хотя и понимал, что просто так он бы с подобным предупреждением не пришел; он настаивал, приводил доводы из открытых источников, убеждал. И в конце концов убедил.
Подготовиться к войне невозможно, но кое-что я успел сделать. Хуже было то, что слегка оскудел поток переводов, за которые платили больше, чем за редактуру. Впрочем, жена ещё работала, сыновья уже выросли и сами могли помогать родителям, так что мы как-то справлялись. У бывших коллег работы прибавилось, но она стала какой-то более понятной — враг определился, он уже не прикрывался заботой о благе страны, да и критерии «врага» получили более четкое определение. Для меня всё было просто — я лишь хотел, чтобы моя родина выбралась и из этого испытания, и желательно — без особых потерь, хотя и понимал, что потери будут. Они и были; несколько раз я ездил на кладбища, провожая тех, кого знал; они уходили без слов об их героизме, потому что это было не принято. Такое говорили лишь в специальных кабинетах с защитой от прослушки, и там же отдавали ордена погибших их семьям. Иначе было нельзя.
В один из дней я попросил того майора — вернее, уже подполковника — найти мне оружие.
— Зачем? — только и спросил он.
— Предчувствия, — я пожал плечами. — Всего лишь предчувствия.
Потертый ПМ был у меня через неделю — заслуженный труженик, из которого стреляли не раз и не два, но вполне рабочий. Я завернул его в промасленную тряпицу и закопал в одном из ящиков, в которых хранил инструменты для работы по дому — что-то осталось ещё от родителей, что-то я завел сам, но ничем из этого никто не пользовался все те годы, что я провел в коляске. Жена, разумеется, про эту захоронку знала, но не спрашивала.