Девон занята обустройством гнезда. Она сидит на кровати, которую мы с Аттикусом приподняли на добрых полметра, сделав каркас, и аккуратно складывает в стопки крошечную детскую одежду. На её полных губах играет умиротворённая улыбка. Я стою, уперев руки в боки, и смотрю на неё. Повсюду коробки, контейнеры, но она, кажется, счастлива просто разбирать их, прикасаться к этим вещам.
«Он ушёл?» — спрашивает она, заметив моё присутствие. Наши взгляды встречаются, и в её глазах — целый океан любви.
«Ушёл. К Еве».
«Ева?» — она морщит носик.
«Та девочка из хижины».
Она поджимает губы, потом кивает. «Если она в безопасности… я не против, если мы будем о ней заботиться».
«Думаю, она в безопасности. Но она… одиночка. Аттикус говорит, она предпочитает оставаться там».
«Ну… может, стоит отнести ей еды. Одежды. Мне её жалко, совсем одну».
«Можем сделать и это», — уверяю я её.
Мы обнимаемся, и я вдыхаю запах её волос — они пахнут яблоками после нашего последнего купания в реке. Я мог бы дышать ею с утра до ночи.
«Я много читала в той книге, что принёс Аттикус», — бормочет она, уткнувшись лицом мне в грудь.
Я беру её за подбородок, приподнимаю. Она хмурится.
«Ещё одна про инцест?» — я чувствую, как челюсти сами собой сжимаются.
«Нет, — выдыхает она, и в её глазах на миг мелькает знакомый страх. — Про… домашние роды. Естественные. Это… страшно».
Я целую её мягкие губы. «Не бойся. Мы справимся. Ты сильная. Я не позволю тебе умереть у меня на глазах, Пип».
Её ноздри раздуваются, кончик носа розовеет. «Я не о себе… Я о ребёнке».
«С ребёнком всё будет в порядке. Люди рожали и в дикой природе, и до всей этой современной медицины».
Она сглатывает. «А если… если с ним что-то не так? Осложнения… из-за… нас…» Слёзы снова наворачиваются на глаза. «Пообещай мне… если ему будет больно… если он будет страдать… ты избавишь его от этого. Я не смогу. Я слишком эгоистка. Это должен сделать ты».
В груди у меня ноет, будто кто-то сжал сердце в кулаке. «Девон. Слушай меня. С этим ребёнком всё будет в порядке. Доверься мне. Весь этот страх об инцесте — чушь собачья. Тебе не о чем беспокоиться. Разве я когда-нибудь давал тебе ложные обещания?»
«Никогда».
«Я всегда клялся защищать тебя, несмотря ни на что. Ты должна верить в это. Всё, что я делаю, — ради твоего благополучия. Чтобы твоё сердце оставалось целым. Если бы было о чём волноваться — я бы волновался. Но я спокоен. Взволнован. Немного нервничаю, но только потому, что я так давно не держал на руках младенца».
Она улыбается, и в улыбке есть что-то грустное. «С тех пор, как у нас с Дрю родился ребёнок».