Улыбаюсь и ясно-четко излагаю свой план.
Юрий Сергеевич секунд десять смотрит на меня, не мигая, потом говорит ровным тоном:
— Но это же какой-то бред.
У меня отлегает от сердца. Именно на такую реакцию я надеялся.
— Вот, вы это так видите. Значит, Кукловод тоже не будет ожидать, что я на это пойду.
— Да такое даже психопату не придет в голову! Ты что, серьезно собираешься отказаться от своего главного оружия?
— Я сам буду своим главным оружием.
Маленькие глазки Юрия Сергеевича ничего не выражают. Возможно, удивление было первой его настоящей эмоцией, которую я наблюдал — и вот оно уже растаяло без следа.
— Ну, допустим, — нехотя произносит старый чекист. — Допустим. Это так глупо, что даже уже по-своему умно́. Допустим, ты жертвуешь свободой, принимаешь Дар и усиливаешь его… безумству храбрых, как говорится, поем мы песню. Но зачем тебе нужен именно твой прежний Дар? У него пренебрежимо малое поражающее действие. Почему, раз уж есть выбор, не принять Дар убийцы или телекинетика?
Забавно — над этой частью я сам не задумывался. Так естественно было: раз Дар, то мой.
— Наверно, потому, что у моего Дара неожиданное и непредсказуемое поражающее действие. И еще… Дары пришли к нам не просто так. Как бы люди ни пытались отмазаться, списать все на минутную слабость — Дар каждого передает его суть… или, наоборот, формирует. Я прожил со своим Даром год, мы стали одним. Чужой Дар был бы… как не пристрелянное оружие.
— Ладно, ладно. Я все обдумаю и, может быть, посоветуюсь с… ну да это уже не твоя печаль, Саша. Твое дело пока — сидеть тише воды, ниже травы и ждать очередного задания.
— Есть города — кандидаты в объекты преобразования?
— Кандидаты-то всегда есть… Сотни человек круглосуточно мониторят любую статистику, ищут любые всплески. Уже выявили вспышку дифтерии, которую врачи-убийцы пытались замести под ковер, и махинации с отчетностью на паре крупных предприятий. Некоторые деятели реальность наизнанку выворачивают безо всяких, знаешь ли, демонических сверхдаров. Едва появится такое, что мы не сможем объяснить — тут же тебя вызовем. Пока на тебе самая трудная работа: ждать.
И зачем ты рыпаешься, Саня?
— Скажи мне как родной брат родному брату: как тебя теперь зовут?
Олежа выглядит веселым и оживленным — словно мы летим в отпуск, а не на задание, которое может оказаться смертельно опасным.
— Я — Саня, как и был. Все прочее поменялось, но только не это.
— Везуха… А меня вот, прикинь, переименовали в Ефима.
— Ефим? Да это же… Узнаю́, узнаю́ брата Фиму!
— Вот так и знал, что ты будешь издеваться над маленьким! — Олежа притворно надувает губы. — Вечно ты так!