— Даже если знаком с человеком, способным их открывать?
— С человеком из рода Северских?
— Северских…
— Всё равно это не самая лучшая из ваших идей, господин. И прошу прощения за столь резкую критику с моей стороны, — добавил он чуть погодя. — В конце концов, я отвечаю за вашу жизнь, и для меня она куда ценнее моей собственной.
— За честность прощения не просят, — поспешно успокоил его. — Да и я просто спросил…
Наш диалог оборвался, как только каретомобиль притормозил напротив больницы. Той самой, уровень предоставляемых услуг которой, по мнению Константина, был достоин моего статуса.
Что ж, вечер пятницы удался на славу. Настолько удался, что оставшиеся выходные необходимо было потратить на восстановление резерва маны и сил, лежа в позе трупа на больничной койке.
Зато продуктивно, уж с этим точно не поспоришь.
— Гордеев? — нависли надо мной квадратные физиономии двух амбалов, которые я, на удивление, узнал.
Мда-а-а, понедельник — день тяжелый, и начинался он далеко не с кофе. Даже глоток сделать не дали, нелюди.
— Я, — кивнул, беря в руки чашку с темным дымящимся напитком.
И, убедившись в своей правоте, ребята из охотничьего клуба, в одночасье утратившего и председателя, и его верного помощника, уселись напротив. Вперили в меня свои маленькие злобные глазки.
— Из-за тебя и твоих ручных тварей мы лишились двух людей. Двух важных людей, — в лоб заявил мне первый. Честное слово, фамилий не помнил. Не хватило мне времени побрататься с местным охотничьим племенем, и виноват в этом был вовсе не я.
— Сожалею, — произнес с деланным сочувствием.
Если так подумать, то, вообще, трех людей. Правда, решил деликатно умолчать об этом факте. Не любитель справлять нужду в колодец, из которого собираюсь пить.
— Нам твои сожаления не сдались, Гордеев, — вякнул второй, треснув кулаком по столу. Аж тарелка на подносе подпрыгнула, во как разозлился. — Каменецкий с Ломоносовым брали на себя целое направление. Меньше людей — меньше потенциал клуба в совокупности. Смекаешь, о чем я?
Говоря откровенно, после пробуждения тварьей сущности и испытанного при этом чувства вседозволенности, я малость обнаглел. Вернее, даже в человеческом облике ощущал себя более цельной и значимой на фоне остальных фигурой. Из числа пешек плавно перевоплотился в ладью, готовую в любой момент двинуться напролом.
Об этом говорил и пренебрежительный тон в общении с Викторией, решившей посетить меня в больнице на выходных и справиться о моем самочувствии. Полагал, что таким образом она старается отмести оставшиеся подозрения, а потому не расценил ее появление на пороге палаты в качестве жеста доброй воли.