Никогда прежде я не видел ее в такой слепой ярости, и поспешил прекратить это, перехватив одно из ее запястий и потянув на себя.
— Он мертв, — заявил я, и девушка только сейчас заметила мое присутствие. Попыталась выдернуть свою руку из моей, но держал я крепко.
— Он сдохнет тогда, когда я скажу, — процедила она сквозь зубы, и пришлось тряхнуть ее как следует, чтобы привести в чувства.
— Константин, — обернулся к ассистенту, и тот коротко кивнул.
— Я весь внимание, господин.
— Свяжись с кем надо, чтобы Ее императорское высочество забрали отсюда. Где женщина? — снова обратился к Полиночке, и та обидчиво поджала нижнюю губу. — Женщина где?!
— Там… — дрожащим пальцем указала она на распахнутую настежь дверцу пассажирского сидения.
И, отпустив ее руку, я одним мощным прыжком перепрыгнул через крышу автомобиля, приземлился перед дверцей и шумно втянул воздух.
В тот же момент запах Полиночки потерялся на фоне другого. Терпкого, дорогого парфюма с цветочными нотками. Едва уловимый на земле след тянулся от самой дверцы и уходил вглубь территории соседнего завода. След туфель: укороченная подошва с каблуком-точкой.
Не теряя времени, устремился по нему. Запрыгнул на сетчатый забор и, быстро перебирая ногами и руками, оказался на его верхушке. Спрыгнул вниз, приземлившись на все четыре конечности. Обезьянки спрыгнули подле меня.
Запах. След. Охота.
Рванул вперед, отталкиваясь руками. Аромат парфюма становился всё ближе. Увидел выброшенные на асфальт туфли, и теперь передо мной виднелась дорожка из сияющих следов босых ножек.
Ей это не поможет.
Виктория и сама поняла это, когда я настиг ее, полуголую в разорванном платье. Схватил за горло, прижав к бетонной стене. Сестра с ужасом в глазах воззрилась на меня, щурясь от яркого света. Открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег.
И я оскалился, обнажая клыки, которые до этих пор с непривычки раздирали мою нижнюю губу.
— Что… что ты такое?! — наконец проблеяла она.
Я и сам не понимал, во что превратился. А еще не понимал, что теперь делать с этой стервой. Инстинкты, да и всё мое естество, кричало свернуть обнаглевшей дамочке шею. Одним быстрым движением, чтобы долго не мучилась, но получила заслуженное.
Однако с другой стороны, где-то в глубине, остатки человечности просили меня отпустить ее восвояси. Не трогать. Пощадить. Я лихорадочно метался между первым и вторым, и так же лихорадочно мой взгляд метался с шеи Виктории на ее испуганное посиневшее лицо.
Обезьянки нетерпеливо прыгали рядом, ожидая одного моего приказа и злобно вереща. Их инстинкты твердили им то же, что и мне. Отчего-то я так же был в этом уверен.