Я молчал, пытаясь переварить услышанное. Ковчег жив и носит тело человека, которого мы тащили через полмира.
Но как?
Завис я надолго. Карлик молчал, не торопил. В кабинете было тихо, только муха билась о пыльное стекло, да где-то в глубине здания мерно гудел вентилятор.
Наконец я сформулировал то, что крутилось в голове:
— Но если это Ковчег, почему он просто не сделает то, что хочет? Он же всемогущ.
Карлик снова взялся за графин, воды в нём осталось на донышке, вопросительно глянул на меня. Я не отказался. Он налил, подвинул стакан ко мне.
— Это не Ковчег, — сказал карлик. — Только его часть. Осколок. Поэтому прежних возможностей у него нет. По силе он сейчас примерно равен тебе, может, чутка посильнее.
Я чуть не поперхнулся.
— Мне? Но что я могу?
Карлик ничего не ответил. Вместо этого он выдвинул ящик стола — тот скрипнул, заскрежетал по деревянным направляющим, — и достал оттуда почти пустую пачку сигарет «Винстон». Следом появилась бутылка коньяка — армянского, с яркой этикеткой и сургучной пробкой, — и ещё два гранёных стакана.
Молча сковырнув пробку, он разлил коньяк по стаканам — всё до капли. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, закурил. Выпустил дым в потолок и пододвинул стакан ко мне.
— Давай жахнем.
Я смотрел на стакан. Пить не хотелось. Но я понимал: надо. Для смазки заевших мозговых шестерёнок. Слишком много информации обрушилось за последние полчаса, и без допинга она отказывалась укладываться.
— Закуришь? — спросил карлик, пододвигая пачку.
— Нет.
— Как знаешь.
Он поднял стакан, опрокинул содержимое в рот — одним движением, не поморщившись. Я повторил. Коньяк обжёг горло, провалился в желудок. Вкуса я не почувствовал.
— На счёт «что я могу», — продолжил карлик, затушив сигарету. — Многое. Очень многое. Ты просто не знаешь пока. Не разобрался. По-хорошему надо бы дождаться, когда сам дойдёшь до всего, но времени нет. Извини.
Ещё не закрыв рот, он вытащил откуда-то длинный клинок. Узкое лезвие блеснуло в свете из окна. Карлик перегнулся через стол — быстро, без замаха, — и ткнул мне в грудь, целясь точно в сердце.
Я не успел ничего. Даже пошевелиться. Остриё вошло в рубашку, коснулось кожи — и по всем законам физики должно было пробить грудную клетку.
Но вместо этого я вместе со стулом оказался в полуметре левее. Просто сместился — мгновенно, словно телепортировавшись. В груди горело, там куда пришёлся укол, но раны не было.
— Ты что, охренел? — выдохнул я, и осознав, что произошло, кинулся на карлика, перемахнул через стол, но схватился за воздух. Карлик стоял у окна, как ни в чём не бывало, и стряхивал пепел с рукава.