— Айнура, можно с тобой? — её голос дрожал. Она казалась такой хрупкой в своём простом платье, не похожей на мать того холодного, расчётливого человека.
— Конечно, тётя.
Она долго молчала, перебирая краешек своего платка, и это молчание было громче любых слов.
— Айнура, милая, — начала она, и голос её дрогнул, надломился. — Я, может, не имею права… Но я не могу молчать. Ты видела, как Марат с ней? Он… он смотрит на нее, будто увидел чудо. После всего, что мы пережили с Аидой… — Она на миг закрыла глаза, сгоняя набежавшие слезы, и я увидела, как боль, старая и вечно живая, исказила её милое лицо. — Я думала, его сердце навсегда окаменело. А он… он с ней ожил. И когда он на тебя смотрит… — Она покачала головой, и на ее лице отразилась искренняя, материнская надежда, такая сильная, что от неё перехватило дыхание. — Я такого выражения в его глазах не видела никогда. Даже когда он был молод. Это не просто увлечение. Это… что-то настоящее.
Меня тошнило от ее слов. Она видела красивую, исцеляющую сказку, где ее сын, пережив трагедию, нашел утешение в любви к доброй женщине с ребёнком. Она не знала, что эта «встреча» была спланированной местью, что «любовь» началась в кромешной тьме насилия.
— Тетя Тамила, все не так просто, как кажется, — выдохнула я, и слова повисли в воздухе, беспомощные и чужие.
— А что в жизни бывает просто? — Она мягко улыбнулась, этой улыбкой прощая весь мир, и погладила мою руку. Её прикосновение было легким, как пух, но обжигало. — У вас общее горе, общая потеря… и Амира. Она — мост между вами. Божий знак. Я молюсь, чтобы вы были счастливы. Мой Марат… он может быть жестким, упрямым. Но если он кого-то в сердце принял, то это — навсегда. Он будет беречь вас. Я в этом уверена. Просто… дай ему шанс. Дай себе шанс на новую жизнь.
Ее слова были отравлены самой искренней верой в счастливый конец. Она не уговаривала — она благословляла. И в этом было что-то невыносимое, парализующее. Как я могла разрушить эту хрустальную иллюзию? Как сказать этой женщине, потерявшей дочь, что ее сын — монстр, а ее «внучка» — плод насилия? Ее сердце, израненное одной потерей, не выдержало бы такой правды. Я молчала, и мое молчание становилось соучастием в его лжи.
На третий день я уже не пыталась никого переубеждать. Я просто молчала, слушая, как вокруг меня, словно стены из прочного кирпича, складывается единая, неумолимая версия моего будущего: счастливая невеста, которую наконец-то оценил достойный мужчина, будущая жена, мать в полной семье. Они строили для меня картинку, яркую и прочную, поверх моих страхов, поверх грязной правды. И я с ужасом понимала, что сопротивление уже не выглядит как борьба за свободу. В их глазах оно превращалось в глупое, вредное упрямство, в каприз, в нежелание признать своё «женское счастье».