Но как забыть это лицо? Как стереть из памяти то, что он со мной сделал? Как простить то, во что он превратил жизнь мою и моих родных? Из-за него наша семья была вынуждена бежать из родного села. Из-за него я стала клеймом позора, а мои родители и братья были втоптаны в грязь.
Не знаю, как бы я пережила тот ужас без их поддержки. Без них меня, наверное, уже не было бы в живых. Отец и братья пошли против устоявшихся обычаев, против пересудов — и встали на мою сторону. Они были со мной, даже не соглашаясь с моим решением.
Они до сих пор считают, что я поступила глупо, не пойдя в полицию. Старший брат иногда, вскользь, пытается выведать хоть что-то о том человеке, но я упорно молчу. Да и что я могу сказать?
— Брат, он украл меня и лишил чести, мстя за свою сестру, которая, по его словам, погибла по твоей вине. Я не знаю о нем ничего, кроме его имени — Марат. И еще знаю его лицо, залитое ненавистью.
Так сказать? Нет, никогда. Я верю в его невиновность так же сильно, как верю в то, что солнце взойдёт завтра. Он с детства относился к женщинам с уважением, какая уж тут кровь на его руках…
Отец с пелёнок вбивал в них, мальчишек, это правило. Он сам — человек старых принципов, хоть и не чурается нового. Но в вопросах чести — он несгибаем. Он клялся, что оставит братьев без рук, если они посмеют осквернить девушку своим прикосновением, и отрежет язык за неподобающее слово.
А от меня он требовал лишь одного — жить с чистой совестью. Чтобы он всегда мог с гордостью поднять голову и сказать: «Это — моя дочь».
Он никогда не ограничивал мою свободу: не диктовал, как одеваться, не запрещал ходить на посиделки или дружить с кем хочу. Многим моим подругам многое было нельзя, а мне — можно. Он как-то сказал: «Знаешь, Айнура, моя луноликая дочка я уверен, что эти сорванцы подставят меня под удар, но только не ты. Ты — мой ангел, моё светлое продолжение. А эти двое… Пусть прячутся под юбкой своей матери, но мой ремень их везде достанет».
Я это ценила. И я понимала: та свобода и доверие, что он мне дал, — это величайший дар, который я не имею права обернуть против него.
Но в итоге именно я оказалась тем, кто свалил на его плечи самую тяжёлую ношу. Ему всего пятьдесят два, а он уже седой. Семь лет назад за несколько дней он поседел. И виной тому — я.
Поняв, что сон не вернётся, я решила не мучить себя. Лучше выпить чашку кофе и начать собираться. Родители ждут меня к десяти, а я сделаю им сюрприз и приеду пораньше.
И не зря! С самого утра дом находился в приятном хаосе. Не успела я расплатиться с таксистом и войти во двор, как из открытого окна кухни донёсся голос мамы, раздающей указания: