— Здравствуй, Мадина, — сказал он, и его голос, всегда такой твердый, стал тише, натянуто-ровным. — Я твой папа.
Девочка молчала, лишь сильнее вцепилась в руку Амины.
— Поздоровайся, солнышко, — тихо подсказала Амина.
Мадина, не отрывая испуганных глаз от незнакомого мужчины, прошептала:
— Здравствуйте.
Джамал кивнул, как будто так и должно было быть. Он открыл заднюю дверь машины.
— Садитесь. Поехали домой.
Амина помогла дочери забраться на сиденье, сама села рядом. Джамал сел за руль. Оно пах чистотой, дорогим мылом и чем-то чужим, металлическим. Двигатель завелся с тихим урчанием.
Машина тронулась, плавно выехала со двора. Амина не оборачивалась. Она смотрела вперед, через лобовое стекло, на улицы, которые уплывали назад. На свою старую жизнь, остававшуюся в пыльном, солнечном дворе. Впереди был новый дом. Новая реальность. Тюрьма с бархатными стенами, где надзирателем был муж, а ключи — в сердце ее дочери.
Она почувствовала, как маленькая теплая ладонь ищет ее руку. Амина сжала пальцы Мадины, давая понять — я здесь. Все будет хорошо. Она повторяла это про себя, как мантру, как заклинание, в которое нужно было верить, потому что иначе сойти с ума было слишком легко.
Джамал молча вел машину. Его профиль был сосредоточенным и непроницаемым. Ни слова. Ни взгляда. Просто дорога, уводящая их всех троих в неизвестность, которую он для них приготовил.
Дом был не в одном из тех пафосных новых поселков у моря, как ожидала Амина. Он стоял на старом, но престижном городском холме, за высоким каменным забором, скрытый вековыми кедрами. Сам дом — двухэтажный, из темного кирпича, с массивной дубовой дверью. Не кричащий, но безмолвно утверждающий свою значимость. Как и его хозяин.
Джамал открыл дверь ключом и шагнул внутрь, жестом приглашая их войти. Войти в его владения.
Первое, что поразило — тишина. Не просто отсутствие шума, а густая, звукопоглощающая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем огромных часов в глубине холла. Второе — холод. Не температурный, а визуальный. Светлые стены, темный полированный паркет, минималистичная мебель строгих форм. Ни одного лишнего предмета, ни одной семейной фотографии, только пара абстрактных картин в тонких черных рамах. Пахло свежестью, дорогой химией и пустотой.
Мадина прижалась к ее ноге, маленькой ручкой сжимая подол ее юбки.
— Большой, — прошептала она.
— Это наш дом теперь, — сказал Джамал, снимая куртку и вешая ее на идеально прямую вешалку в гардеробной нише. — Зарифа!
Из-за угла бесшумно возникла женщина лет пятидесяти, в строгом темно-синем платье и белоснежном фартуке. Лицо непроницаемое, взгляд опущен.