— Да ничего, собственно, — шагнула к парадной двери. Надеюсь, все уже точно спят.
— Саша, — Адам накрыл мою руку, когда потянула за ручку дверь, — я люблю тебя. Ты же знаешь. Не можешь не знать!
Ах, какая новость! Я, значит, должна чувствовать и верить, даже когда поступки говорят об обратном!
— Наверное, ты бросил меня и женился на другой из-за большой и чистой любви ко мне?! — дернула дверь и вошла в тускло освещенный коридор. Тихо, только зарождающаяся злость и досада звенели оглушительно. Прошлое, не высказанное, болючее, оно, как старый шрам или неправильно сросшаяся кость, ныло и уродовало, когда особенно грустно.
— Да какая разница! — расслабленная леность ушла в закат. Адам вспыхнул кавказским факелом. — Тебе не понять, почему я так сделал. Это мужское!
— Да что ты! — резко развернулась, хлестнув тугим хвостом по мощной груди. — Вот и оставайся со своим мужским, пусть оно тебя ночью греет! — попыталась уйти. Не дал!
— Да что же тебе еще нужно, женщина?! Я люблю тебя! Мало, что ли?! — рычал мне в лицо. — Давай поженимся, если хочешь!
Я хочу! А он мне с барского плеча!
— Перестань! — шипела, отталкивая его. — По нашему договору приставания и рукоприкладство — нарушение контракта. Я могу уйти.
— Я тебя не отпущу. Ты и Тим будете жить здесь! — Это кто сказал?!
— Это я сказал!
— Завтра посмотрим!
— Запру тебя и не отпущу никуда! — включил горца.
— Завтра же с сыном меня здесь не будет! — крикнула в сердцах. Ответом мне был детский плач и быстрые шаги. Мы с Сафаровым вместе застыли. Сабина плакала, быстро спускаясь по лестнице. Я первая бросилась и успела подхватить ее, опасаясь, что ножка снова подвернется. Если бы… Не простила бы себе никогда.
Мы, взрослые, забылись и потерялись во времени и пространстве. Мы не просто жили в одном доме. С нами жили дети, а они всегда слышат то, что для их ушей не предназначалось.
Сабина как всегда была с ручкой и блокнотом с единорожкой. Она быстро в темноте писала: много и хаотично, затем протянула мне:
Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи…
Практически бесконечно. Я обняла ее крепко и взглянула на ее отца. Адам был подавлен и смущен.
— Я не уйду, — пообещала его дочери. — Не уйду… — это обещание, которое нельзя давать, но я дала…
Утром открыв глаза, я нашла на полу у двери явно просунутую через зазор записку. Почерк исключительно врачебный: летящий, размашистый и практически не читаемый.
Саша, прости. Я не должен был так себя вести и давить на тебя. Я все понял. Больше ни словом, ни делом не обижу. Пальцем не трону. Не бойся оставаться.