— Ничего он не старый, — в голосе, кхм, Голос, обычно бесстрастном явственно слышалась обида.
— Вотчину я уже почти нашел… ай!
Да от этих щелбанов у меня скоро череп треснет! Как он умудряется так болюче их щелкать⁈
— Ты про ту, что тебе Дашков посулил?
— Ну да…
Оп-па! От следующего щелбана я увернулся… чтобы тут же получить его с другой руки. Блин!
— Осиновские земли, что под Смоленском? Ты бы хоть сначала узнал, что там за земли такие!
— Так я еще ни на что и не согласился!
— Вот тут — молодец, — неожиданно похвалил меня отец и отхлебнул чаю. Хрустнул сушкой, — Потому что Дашков хочет тебе за золотой червонец — медный грош подсунуть, только начищенный до блеска.
— А в чем подвох с этими землями?
— В том, Викешка, что как раз земель там и нет. Болото это. Осиновское болото.
— В шесть тысяч десятин⁈ — не поверил я.
— Да, это большое болото. Оно на границе с Польшей потому и осталось, что никому и даром не нужно. Толку от него никакого.
— Погоди, отец. Дашков же говорил, там деревни с людьми…
— Не знаю, что там за деревни. В три дома, наверное, в которых охотники на дичь живут. С такой вотчины сильно не разжиреешь.
Вот Дашков… жучара. И, самое ж главное — ни словом не соврал. А я чуть было и вправду Венец на болота не обменял. Нет, конечно, даже такая вотчина — в два раза лучше, чем ничего, только ноль, сколько не умножай, нулем и останется. Да и Осетровский, а не Лягушатский. Хрен ему, а не Венец! Хотя… Блин. Я успел пообещать, что, вне зависимости от того, приму я его «подарочек», или найду вотчину сам — Венец его. А я, как бы боярин, и боярское слово — тверже гороха. С другой стороны… Я как бы боярин. И, как подсказывает история с возвращением Диты — в любом, самом раствердом обещании можно найти лазейку. Так что — об этом мы еще подумаем…
Я поднял взгляд на отца. Хм, и вправду — даже мысленно я продолжаю считать Тимофея-Лыкаса — отцом. Надо же — если подумать, у меня целых три отца. Мой отец из двадцать первого века, Георгий Осетровский, настоящий отец Викентия — и Тимофей, который для него был, пожалуй, даже более настоящим, чем Георгий.
Всегда подбешивал этот сюжетный ход: живет мальчик там или девочка в семье все хорошо, все замечательно — и вдруг узнает, что он приемный. И тут же бросает все и несется, волосы назад, разыскивать свою «настоящую» семью. А вот эта, те, кого ты мамой и папой называл, они что — искусственные?
Тем более что сразу видно — Тимофей Викентия любит. Такой суровой, не дающей поблажек — но любовью.
— Отец, а ты знал, что я не твой сын?
— Да, знаешь, когда я впервые увидел твою маму — я как-то сразу догадался, что этот младенец у нее на руках — не мой сын.