Задрав обалдело голову, остался оглядывать крышесносящую роскошь помещения, в котором очутился: затейливый лепной фриз; расписанный в стиле Босха, но с явным русским колоритом потолок, шелк, позолота — и тщился разобраться в законах этого странноватого ада. И пока что не смог понять вообще ничего. Не сойти с ума активно помогал организм, настойчиво повторявший идею совершить гигиенические процедуры. И я сел на огромной антикварной кровати, свесив ноги. Ох, ни фига себе! Вот эти лапищи, эти колонны — это я, что ли? Дела-а-а…
Вскочив, упал обратно: ноги подкосились, орк в фартуке экзекуторское дело, похоже, знал на «отлично». Но что ж мне теперь, под себя ходить? Нет уж, такой ад нам не нужен! Поэтому тихонечко, держась за спинку кровати, встаём… Встаём, я сказал! Так, вот это уже хорошо. Эх, костыль бы — но чего нет, того нет. Ладно, пойдем по стеночке. Правда, до ближайшей метров пять, но это ничего: если выставить руки вперед (мама дорогая, ручищи, как у мясника какого) и быстро-быстро перебирать ногами-колоннами, наверное, есть шанс добраться до спасительной опоры, не утратив окончательно равновесия.
Раз… Два… Вперёд! Уф, добежал. Теперь уже можно поувереннее, к ближайшей двери — вдруг там искомый санузел? Увы, нет. Не то кабинет, не то библиотека, и, хотя все выглядит чистенько и аккуратно, производит впечатления помещения из какого-нибудь «музея-квартиры», как у Горького в особняке Рябушинского, к примеру: всё красиво-интересно, но мертво, жизни нет. Непременно ознакомлюсь, но, ради Бога, не сейчас, ползём дальше.
Вторая дверь оказалась столь же мемориальным спортзалом — небольшим, но очень круто «упакованным». Штанги-гантели… И батарея непочатых винных бутылок вдоль стены. Не то, всё не то, дальше, держаться нету больше сил…
По законам всех классических жанров, на третий раз свезло, и я попал в сияющий мрамором рай сибарита. Всё настолько дорого-богато, что, пожалуй, никогда подобного уровня роскоши — причем не сказать, чтоб прямо вот пошлой — не видел, а видел я в этой… нет, теперь уже «в той» жизни всякое, уж поверьте.
Избавившись от наиболее насущных проблем, решил наконец познакомиться с собой и подошел к зеркалу. А знаете, господа, ведь могло бы быть и хуже, как говаривал один популярный полтораста лет назад адвокат. Мог бы там, к примеру, отразиться кривой-косой горбун с ногами разной длины. Но нет. На меня смотрел здоровенный — кил этак сорок, правда, явно лишние — юноша лет не более двадцати. Рост повыше среднего, в плечах немало. Мда, атлетической фигурой эту оплывшую тушу даже с пьяных глаз не назовёшь. Смотрим дальше. Копна соломенного цвета волос, нос прямой, хороший, но вот всё остальное… Щёки такие, что любой бассет умрёт от зависти. Карие глазки заплыли жиром, но в них теплится злость. Моя злость. Давно и прочно забытая, но — моя.