— Только не горячись. Не надо прямо сейчас меня агитировать. Договорились, Сергей Васильевич? Успеем обсудить и прожекты твоего Тихомирова, и из-за чего вы умыкнули в Петропавловку Витте. Кстати, по поводу набранных при нем у французов долгов, пара интересных мыслей у меня есть. Но откуда ты получил информацию про идею с Осло?..
Так. Стоп. Об этом позже. Приехали. Подождешь нас с Елизаветой Федоровной?
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо нам,
Никого теперь не жаль.
Вы пойдете в дальний край,
Сам Господь по белой лестнице
Поведет Вас в светлый рай…
‘Вертинский? Тот, который? Ну, да. Резидент в Харбине сталинскиой эпохи. Кстати! Ему сейчас нет и двадцати, наверное. Но главные юношеские университеты уже прошел, три языка знает. Надо нам непременно сыскать подающего надежды гения. Наш Военный институт по таким плачет…
Но как печальна и растроена с утра Императрица. Не зря грустный мотивчик всплыл в памяти. Вадима не дождались: оставлен при Наследнике. Знать, в Царском у них что-то приключилось неприятное. А Верочке нарочно не сказали, чтобы не портить ей и мне праздник.
Не порядок. Кто может знать? Пожалуй, Ольга…’
Великая княгиня верно истолковала вопрошающий взгляд Василия. А ловкий жених даже во время собственного венчания улучит моментик, чтобы пошептаться с подружкой невесты. И уже через пару минут Василий знал, что Цесаревич умудрился «боднуть» лбом край эмалированного ковшика во время утреннего купания.
«Ох, уж эта Виктория, бабка Аликс, с ее треклятой гемофилией! Слава те, Господи, без рассечения. Если для простого мальчугана шишка-рог, это повод поорать пять минут и вернуться к обычным шкодам и игрищам, тут дело обстоит иначе. Тут Боль. Ломота. Отек с температурой. И надолго. Так что Вадик сегодня при деле. Понятно, почему Николай ус подозрительно часто теребит, а Александра и вовсе извелась. Надеюсь, все образуется…»
— Да! Согласен…
‘Конечно, беру ЕЕ в жены. И перед Богом. И перед людьми. Куда же я от нее, милой моей девочки, денусь? Буду любить. И буду беречь. Очень сильно беречь. Не просто так Отец Иоанн говорил мне про ее ранимую душу. Знаю, у Гаршиных в роду своя болячка — обостренное чувство несправедливости, слабость перед человеческой грязью и циничной жестокостью. Шутка ли: три ее близких родственника — самоубийцы!
Конечно, Верунчик ни в депресняках, ни в истериках, не замечена. Однако, любимая почти год скрывала, что ребенка мы потеряли на пятом месяце. Понятно, боялась моей реакции: шла война. Но слова Отца Иоанна, что на то была воля Божья, не попустившего моего первенца к явлению на Свет во грехе, слабовато утешают. Не как отца, потерявшего чадо. Как мужа, от которого у любимой жены могут быть хоть какие-то тайны.