— Сказали? Кто? Врачи?
— Нет. Там, — и я поднял глаза к потолку. К купидончикам.
— Ты… Тебе… Кто?
— Вы молились… и вот… — я замолчал. Просто не было сил. И не знал, что говорить. Когда не знаешь слов — молчи.
Женщина обернулась к Николаю Александровичу.
— Он услышал! Он услышал! — и заплакала.
Государь мягко отстранил Mama, и сделал шаг вперед. А потом второй. Шел он через силу, словно по грудь в воде.
— Алексей, ты… ты как?
— Живой, Papa. И буду жить дальше. Твёрдое слово.
«Твёрдое слово» для императора что-то означало, потому что он отвернулся — скрыть слезы.
— Плакать не нужно, я же не умер, а совсем наоборот, — сказал я, и соврал. Алексей Николаевич Романов умер. Освободил тело. И мне выдали ордер на вселение. Кто выдал, зачем, почему — не знаю. И что стало с цесаревичем — тоже не знаю. Может, переселился, как я.
Или нет.
— Мы не плачем, — тоже соврала Mama.
— Тогда я буду спать. Долго и крепко, — сказал я, и невежливо закрыл глаза.
Мне больно, я слаб, и мне нужно подумать. Серьезно подумать.
Сквозь сон я едва слышал, как ушли Mama и Papa. Или даже не услышал, а это мне приснилось. Если это, конечно, был сон. Сначала. А затем как-то сразу — утро. То есть я понимал, что между вечером и утром должна была быть ночь, понимал также, что она и была, но не помнил ни снов, ни ощущений, ничего. Возможно, просто отключился, потерял сознание. Как отключается смартфон при разряженном аккумуляторе, не давая тому уйти в абсолютный ноль. По Кельвину. Захотел серьезно подумать, а энергии на это не нашлось.
Ничего, накопится. Медленная зарядка — самая щадящая.
— Просыпайся, барич, — тихо, но внушительно сказал дядька Андрей. — Время.
Я открыл глаза.
Света больше, чем вчера, много больше. Комната стала просторнее. У стены камин, пламя закрыто экраном. В ногах кровати — раскрашенный Виннету, вождь апачей. Из папье-маше? На стенах картины, всё больше пейзажи.
Всё чётко, ясно, полноцветно.
Вот и славно.
Дядька Андрей и сиделка Груня тем временем совершали мой утренний туалет. Судно не золотое, не серебряное, а керамическое. Губка натуральная, морская. Вода тёплая, слегка мыльная, с какой-то умеренно пахучей эссенцией. Рубашка полотняная, до колен. Нога… Мдя… Левая нога от бедра до колена — сплошной кровоподтек. Болезненный. Но центры боли — суставы, тазобедренный и коленный. С другой стороны, болит хоть чуточку, но меньше вчерашнего. Или я притерпелся.
Я ждал завтрака, но вместо него Груня подала стакан воды — и облатку.
— Что это? — спросил я.
— Лекарство, нещечко.
— Какое?
— Немецкое, самое лучшее. Аспирин называется.