— Командир, пробит масляный фильтр на левом движке, а на правом — блок цилиндров! Маслова убило.
Мичман забористо выругался и произнес свое одесско-фамильярное:
— Ну, все. Приплыли, Клава, — и, повернувшись ко мне, добавил: — Шо, москвич, сушите весла и пожалуйте на румынские именины.
Я заметил, что Терещенко никогда не говорит «немцы» или «фрицы», а только «румыны». Только три дня назад от Гриши Поженяна я узнал, что его семью, жену и двух маленьких детей, румыны после захвата Одессы сожгли живьем. Сожгли не со зла, а просто сэкономили патроны. Жена была еврейкой, а золотых вещей, чтобы откупиться, не было. Румыны — это не немцы. К расовой теории они относились с большим пониманием, как к хорошей возможности заработать. Сам Терещенко в это время партизанил в одесских катакомбах.
«Шнельботы» быстро приближались, охватывая наш беспомощно болтавшийся катер слева и справа.
— В плен нам нельзя, москвич, — уже спокойно-обреченно сказал мичман. И взглядом показал на стоящий в рубке ящик с гранатами.
Неужели все, конец? Так, главное, успокоиться. Делаю резкий, со свистом, вдох через нос, задерживаю дыхание и несколько коротких выдохов через рот. Предательская дрожь в руках проходит. Еще пару раз вдох через нос, задержка и выдох.
Стоп! А ведь мы еще не на том свете! Чудо то, что 40-мм снаряд насквозь пробил деревянные борта, движки и не разорвался, наверное, он был бронебойный. Осколочно-фугасный снаряд рванул бы, и наши авиационные движки полыхнули бы факелом. Снаряд пробил блок одного движка, осколками сердечника посекло фильтр на другом и убило моториста.
— Факел, дым, вот оно!
— Саня, Луис, ко мне! — дико кричу я.
Решение уже пришло откуда-то сверху. Мне вроде кто-то команду дает.
— Мичман, где у тебя противогазы? — кричу я в ухо Терещенко.
— В кубрике носовом, — недоуменно отвечает тот.
— Погоди с гранатами, мичман! Смотри на Пинкевича и делай, как он. Не боись, прорвемся, — добавляю я.
Он смотрит на меня непонимающе, но объяснять ему что-либо некогда.
— Ребята, работаем как тогда в мае с финским БТР! Луис, хватай два противогаза и «фауст». В машинном зажигаешь дымовую шашку и тряпье в ведре. Там всегда ветошь масляная есть. Ее на палубу возле люка кинешь. «Фауст» взведи! — кричу я в спину Луису. — Для тебя сигнал — Санин автомат! Саня, твои — пулеметчики на правом катере.
Говоря это, я снимаю ремень с уже пустой кобурой и подсумками для «штурмгевера» и бросаю на палубу. Автоматический карабин лежит на палубе возле тумбы с ДШК, он прикрыт брошенной Саниной камуфлированной курткой.