Это был целый ритуал. Каждому из нас, мужчин, сокольничий с поклоном вручил тяжелую кожаную перчатку-крагу, доходившую почти до локтя. Кожа была толстой, но на удивление мягкой. Я надел ее на левую руку, почувствовав, как она плотно облегает кисть.
Затем один из сокольничих подошел ко мне. На его перчатке сидел сокол. Мощная, широкая грудь, покрытая пестрыми перьями, острые, черные когти, хищный, загнутый крючком клюв. Птица сидела абсолютно спокойно. Ее голову покрывал маленький кожаный колпачок-клобучок, полностью закрывавший глаза. Она не видела мира, она его слушала и чувствовала.
— Протяните руку ровно, господин, — тихо сказал сокольничий. — Не бойтесь. Он вас чувствует.
Я вытянул руку. Мужчина аккуратно, одним плавным движением пересадил птицу на мою перчатку.
В тот же миг я ощутил ее вес — неожиданно солидный, как будто на руку положили увесистый камень. И тут же почувствовал, как острые когти впились в толстую кожу, сжимая ее с невероятной силой. Это была не агрессия, а инстинктивная хватка хищника, привыкшего держать добычу.
В этот момент я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, активировал «зрение». Психея сокола была не похожа ни на что, что я видел ранее. Это не был сложный упорядоченный узор как у человека. Это был яркий, концентрированный сгусток чистой, дикой энергии. В нем не было мыслей, не было рефлексии. Только инстинкт. Голод. Воля к полету и охоте. Я почувствовал не просто животное, а разумного, опасного партнера, живущего по своим, первобытным законам.
Это было… странное ощущение. Никогда прежде мне не доводилось и не думалось даже, что энергия есть и в животных, и что даже у них ее можно считать.
Мы сели на лошадей. К моему облегчению, тело Громова помнило, как держаться в седле. Воспоминания о деревенском детстве из моей прошлой жизни наложились на аристократические уроки верховой езды из этой, и я почувствовал себя на удивление уверенно. Девушки вместе с другими дамами ехали чуть поодаль на спокойных, вышколенных кобылах.
Мы выехали в поле. Широкий, пожелтевший луг, окаймленный темной полосой далекого леса. Егеря в зеленых куртках спустили с поводков гончих, и те, заливаясь лаем, ринулись в высокую траву.
Первого зайца подняли почти сразу. Он выскочил из кустов буквально в двадцати метрах от нас и стрелой понесся по полю.
— Мой! — самодовольно крикнул Вяземский.
Он неуклюже, двумя руками, попытался снять колпачок со своего сокола. Птица недовольно вскрикнула. Наконец колпачок был снят. Вяземский взмахнул рукой, давая команду. Сокол лениво сорвался с перчатки, сделал один вялый круг в воздухе и, словно передумав, вернулся обратно, усевшись на руку опешившего психоаналитика. Заяц тем временем уже скрылся из виду.