«Не побились бы на взлёте», — мозг кидал мысли со скоростью пулемёта, пока руки привычно выполняли свою работу.
Машины пошли с места почти одновременно, расходясь неровным веером, чтобы не сойтись крыльями. Трава рвалась под колёсами, хвосты поднимались, винты тянули вперёд, и один за другим «Спитфайры» отрывались от земли, вытягиваясь к проливу.
И тут над водой показались «стодесятые».
Они шли низко, нахально и страшно быстро, растянутой, хищной вереницей. Серые двухмоторные машины резали воздух над Солентом, прижимаясь к воде так, будто море было их родным аэродромом. Солнце блеснуло на остеклении, на крыльях, на тёмных крестах. Под брюхом висели бомбы.
Лёха почувствовал, как внутри стало холодно.
«На бреющем подошли, и радар не увидел», — со злостью подумал Лёха, заставляя свой истребитель набирать высоту и скорость.
«Стодесятых» было слишком много. Они тянулись вдоль Солента длинными неровными группами, не выше сотни-другой метров над водой. Штук пятьдесят, не меньше. Против них у Лёхи было всего двенадцать взлетевших «Спитфайров», поднятых со стоянки в спешке, без нормального строя и без высоты.
Красивого или просто правильного боя быть не могло.
Лёха ненавидел лобовые атаки. Особенно против «стодесятых», у которых в носу стояла целая мясорубка из пушек и пулемётов. Но высоты не было, скорости не хватало, а за спиной оставался Саутгемптон.
— Группа! — коротко кинул он в эфир. — Это «стодесятые»! В лоб не лезть! Заходим под углом! После прохода — правый разворот над островом. Бить вдогон, снизу-сзади!
Первая атака вышла короткой, злой и до неприличия неуютной.
«Спитфайры» вошли в немецкий курс наискось, чуть сверху, не давая «стодесятым» спокойно встретить их носовыми батареями. Всё сжалось до нескольких секунд. Серый фюзеляж, чёрный крест, вспышка у мотора, короткая очередь — и сразу в сторону, пока немецкий нос не успел довернуться следом.
Первый строй дрогнул. Одна машина дёрнулась вверх, другая просела к воде, третья шарахнулась вбок, заставив ведомого резко отвернуть. На мгновение аккуратный немецкий порядок превратился в дорогую и очень нервную давку, где каждый хотел жить и мешал соседу делать то же самое.
«Стодесятые» открыли ответный огонь. Над Солентом потянулись трассы, тонкие, быстрые и злые, словно кто-то подписывал небо приглашениями в морг.
Лёха бросил взгляд назад и влево.
Одиннадцатый номер оторвался от группы и вываливался из общего прохода, прямо навстречу несущимся на него «мессершмиттам». Ему бы пройти наискось, дать очередь и уйти в сторону, но он полез почти чисто в лоб, туда, где встречный огонь не оставлял места ни ошибке, ни чуду.