Катя просыпается в больничной палате с приговором врача, который она ещё не успела осмыслить, когда жених уже начинает озвучивать собственный план. Костя говорит о сиделках и ортопедических кроватях, о переезде в её старую квартиру, о том, что в его жилом комплексе снобы не терпят несовершенств. Он не бросает её, уточняет он, просто они больше не будут вместе как мужчина и женщина. Подруга, явившаяся позже с чужим парфюмом на волосах, заканчивает картину. Катя швыряет чашку в уходящую спину, бьёт бесчувственные ноги, шепчет, что отдала бы всё, лишь бы снова встать. И кто-то из тени спрашивает, готова ли она на самом деле.

Незнакомец в сером одеянии, которое больше похоже на рясу, чем на халат, предлагает год жизни в обмен на возможность ходить. Не реабилитацию — год чужого существования, чужого имени, чужой роли. Катя соглашается, не разобрав условий, и зеркало в её руках показывает метаморфозу: больничная сорочка сменяется платьем, стены палаты — балдахином, а отражение становится лицом девушки, которую она никогда не видела. Незнакомец называет её Файре Вианель Трейгард и ведёт к другому зеркалу, где она должна увидеть себя новой. Но в комнату входит высокий мужчина, и его голубые глаза скользят по ней с тем же равнодушием, с каким Костя проверял срок годности на йогуртах.

Ксаврен — так, судя по всему, зовут незнакомца — колеблется, и Катя понимает, что одного его слова достаточно, чтобы вернуть её в палату с серыми стенами. Она торопится обещать всё, что потребуется, но он уже отвернулся, не удостоив ответа. Проводник говорит, что переубедит мужчину, что до церемонии нет времени на поиски другой кандидатуры. Катя кивает, повторяя согласие, хотя внутри сжимается от непроговорённых условий сделки. Зеркальце в её ладони всё ещё хранит старое отражение — стоящую в серой комнате, растерянную, здоровую. Возвращение к себе отодвинулось ровно на год, и никто не объяснил, какой ценой оно случится.