Иван открыл глаза в теле восьмилетнего мальчика, а в голове у него остались сотни чужих жизней. Он помнил запах пороха в окопе и вкус рома в портовом кабаке, чувствовал, как кирпич ложится под уровень, и слышал стук отбойного молотка в шахте на километровой глубине. Всё это — опыт солдата и инженера, строителя и моряка, сталевара и учителя — теперь принадлежало ему, хотя руки оставались детскими, а плечи дрожали от холода каменных стен. За дверью его золочённой каморки уже делили власть те, кто отравил мать мальчика, и Иван знал: любая его ошибка, любое неловкое движение превратят его из живого символа трона в ненужный труп.

Тело мальчика сдавливало привычками чужого ребёнка — вспыхивал страх перед громкими голосами, подступали слёзы от бессилия, мышцы помнили пассивность покорного питомца. Но внутри этого хрупкого механизма работал разум, собравший опыт сотен жизней, видевший предательства и гибель империй, знавший химию пороха и психологию толпы. Иван должен был подавлять каждый детский рефлекс, маскировать расчёт за безобидной улыбкой, превращать накопленные знания в оружие, которым нельзя было воспользоваться прямо сейчас — слишком хрупким было тело, слишком малым кругом действия.

Он стоял у окна, глядя на ледоход Москвы-реки, и понимал, что выбора нет. Вернуться в пустоту, откуда его выдернуло нечто безликое, — значит согласиться на вечное скитание по чужим судьбам. Остаться здесь — значит выживать среди людей, для которых он лишь послушная марионетка, удобный повод для грабежа казны. Иван закрыл окно, запер засов и направился к двери, за которой начинался его следующий день в роли, от которой зависела не только эта жизнь, но и само право на будущее.