Мелиса Жаккард решает, что брачная ночь закончится смертью её мужа. Она втирает в губы и кожу яд, месяцами приучая к нему своё тело, чтобы пережить то, что убьёт герцога. Старик входит в спальню, довольный и нетерпеливый, она льёт ему вино, позволяет толкнуть себя на кровать. Когда он падает, она выскальзывает из-под тела, поправляет волосы, звонит в колокол и приказывает испуганной служанке привести лекаря. У камина она сжигает улики амулетом кузена, погибшего принца из свергнутого рода, и думает не о том, что натворила, а о том, что теперь она вдова — свободная распоряжаться собой, деньгами, титулом.

Она умеет ждать и считать. Двадцать восемь лет, проведённых при дворе узурпатора, научили её оборачивать принуждение в выгоду, ненависть — в холодный расчёт, а расчёт — в действие. Она не героиня и не злодейка: она женщина, которой отняли дом, имя, право не принадлежать. Брак с Ховардом Жаккардом был последней попыткой системы пригвоздить её к чужой воле, и она ответила системе языком, который та понимает — смертью, выглядящей как несчастный случай. Под маской скорбящей вдовы она прячет урождённую Серпента, выжившую из рода Горгон, чьи амулеты всё ещё горят в её крови.

Свобода оказывается горькой. Узурпатор отдаёт титул и земли сыну покойного, ей достаётся лишь часть состояния — достаточно, чтобы не бедствовать, недостаточно, чтобы угрожать. Придворные шепчутся за спиной, императрица, некогда её подруга, молчаливо просит держаться, а молодой гвардеец, чьи голубые глаза следят за ней с тревогой, напоминает о том, что она ещё способна хотеть — и это опаснее любого яда. Мелиса изображает скорбь, кланяется, уходит в гостевые покои. За окном рассвет, и она уже знает: этого мало. Вдовья пенсия — не цель, а ступень. Следующий акт требует новой сцены, нового имени, новых союзников. Она сядет в кэб, уедет из столицы, станет мадам заведения, которое назовёт в честь цветка, от которого задыхается император. И начнёт выкупать на чёрном рынке тех, кого продали, как когда-то продали её.