Ортон потерял счёт дням на Ялмезу, но не потерял привычку считать ядра. Мешок за мешком — гоблинские, орочьи, горгульи — всё это лежало в подземном схроне, тяжелело рюкзаком, но не приближало отряд к дому. Портал на Землю требовал жертв разумных, а Ортон давал слово, что не станет убивать разумных без причины. Слово, которое он сам себе придумал, обернулось кандалами крепче железа.

Гракха стала новой проблемой, запутавшей эти кандалы ещё плотнее. Орчанка, спасённая из гоблинского плена, лечила раны отряда своей слюной — мерзкой, нелепой, неотъемлемой от её новой человечности. Она ела людские ядра, забыла запах одержимости, учила русские слова в лагере у Абазелора. Ортон ловил себя на том, что проверяет, не дрогнула ли рука, когда пора было обезглавить пленницу. Рука дрогнула. Теперь он внедрял в её тело фильтрующие кристаллы, пробовал сырые ядра на вкус, мирился с её хохотом и слишком прямым взглядом льдистых глаз. Агата молчала недобро. Майя спасла орчанке жизнь, отдав ей своё лекарство, но ревновала к каждому прикосновению целительных ладоней.

Мораг-Зор возник на горизонте как выход из тупика и как новая ловушка. В городе Абазелора скрывался Могрум, присланный по следу отряда. Убить его — значит добыть жертву для портала, но также спровоцировать гнев владыки. Войти в город — значит надеть накладные рога, замазать лицо зольной краской, надеяться, что демоническая маска не сползёт в самый неподходящий момент. Гракха предложила себя в проводницы, и Ортон согласился, не веря ей наполовину. Он уже не знал, кого боится больше: врагов, которые ждут за стенами, или союзницу, которая учит его двигаться быстрее ветра и смотрит на него так, словно он сам — тот единственный владыка, которому стоит служить.