Илья Чибисов потерял всё за одно мгновение. Рюкзак с ружьём, привычную жизнь охотника за косулями, даже одежду — всё осталось по ту сторону туманной стены, через которую он шагнул с порога родного дома. Вместо звёздного августовского неба — каменный зал древнего храма, семь таких же растерянных незнакомцев и голографический силуэт, который объявил их избранными Системы. Сорок восемь часов на первом Осколке, иначе — навечно. Уровень за двое суток, иначе — смерть. Никаких объяснений, почему именно он, почему именно сейчас, никакого права отказаться.

Илья — не герой и не мечтатель. Он прагматик с зауральской деревни, привыкший считать: полторы косули на пятерых, бутылка самогона за заколотого кабана, обрезки рельса на случай, если пригодятся. Его класс Торговец звучит обидно — ни магии, ни меча, ни брони, только деревянный короб с ассортиментом сухарей и дубинок. Он слаб физически, боится темноты подземелий, трясётся при виде крыс размером с батон. Но именно эта слабость заставляет его думать иначе: обмотать руки верёвками вместо доспехов, сорвать вывески для факелов, продать пустой пистолет, чтобы купить кольцо с демоницей внутри. Тифлинг — его единственный козырь, краснокожая рабыня с копытами и рогами, бывшая горничная демонов. Илья не привык командовать людьми, ему неловко слово «хозяин», он просит её есть за одним столом и зовёт по имени. Эта неловкость — тоже слабость, которая, может, и спасёт.

Система не отпустит его обратно просто так. Каждый перенос — новое задание, новый Осколок, новая угроза. На Земле он уже не может остаться прежним: родители не узнают в сыне кубики пресса, соседи замечают пропажу, а в холодильнике мясо исчезает слишком быстро для домашнего обывателя. Карьер со старым битым стеклом стал его золотой жилой, но каждая поездка на мотоцикле — риск быть замеченным, каждый разговор с Димоном — ложь, которая не клеится. Скоро очередной таймер, очередной осколок с нежитью в графском замке, и правила уже другие: выжить шесть дней или освободить крепость. Отступить некуда — Система не спрашивает согласия, а на Земле за ним уже тянется шлейф невозможного.