Авдотья Никифоровна объявила домочадцам, что едет в Петербург на ярмарку, и сразу после воскресной службы началась осада. Старуха Дуся билась в слезах у её ног, вспоминая покойного Григория, Василий Степанович молча кивал, скрывая беспокойство, а четырёхлетняя Лиза спала в своей кроватке, не ведая о том, что мать-купчиха готовится прорваться в столицу с мешками шалей и твёрдым намерением не дать бизнесу прогореть.

Авдотья — не та женщина, которой довелось родиться в этом веке. Два года назад она очнулась в нём с таблеткой снотворного в горле и головой, полной бухгалтерских навыков из другого века. Она выучила молитвы, запомнила, когда креститься, научилась молчать в нужных местах и говорить в нужных — и унаследовала фабрику шалей, которую муж Григорий выстроил из ничего. Теперь она держит шестьдесят рабочих, кормит их дважды в день, платит премии к праздникам и ссужает без процентов — и чувствует, как подделки подступают к её прилавкам, а московский рынок съёживается от насыщения. Поездка в Петербург — не авантюра, а попытка найти выход, пока не поздно.

В столице она столкнётся с Пушкиным, который публично оскорбит её за чёрный траур, и с Абрикосовым, купцом пастилы, который станет ей проводником в лабиринте наград и выставок. Она получит золотую медаль, заключит устные договоры, которым верят больше, чем бумажным — и поедет дальше, в Новгород, где местные торговцы встретят её презрением, а устроители ярмарки засмеются в лицо. Авдотья привыкла, что ей не рады. Но привыкнуть — не значит сдаться.